– Поправляйтесь, Настасья Николаевна.

Дверь бокса закрылась за мной с мягким шипением, отрезая голубое сияние медицинского оборудования. Коридор встретил приглушённым гулом вентиляции. Мимо прошли роботы-санитары с гравитационной каталкой – неподвижная фигура в бинтах, ещё одно имя для статистики потерь.

Тридцать четыре года. Сколько из них я провёл среди таких вот коридоров, среди этих запахов, среди людей, которые платили за победы частями собственных тел?

Путь от госпиталя до главного корпуса вёл через парк с зелеными и ярко-оранжевыми деревьями. Генерал-губернатор Борисевич, судя по всему, в свое время не жалел средств на обустройство резиденции. Утреннее солнце Суража-4 пробивалось сквозь кроны, рисуя на гравийной дорожке кружевные тени, и на несколько минут я позволил себе просто идти – не думая о потерях и о том, что ждёт впереди.

Охрана у главного корпуса была нервной и многочисленной. Патрули на каждом перекрёстке, сканеры на входах, снайперы на крышах – всё, что полагается временной ставке императора в разгар гражданской войны. Меня, впрочем, пропустили без задержки: после последних недель моё лицо знали все, от рядовых до генералов.

Император ждал в малой приёмной – уютной комнате с высокими потолками, лепниной довоенной работы и окнами, выходящими в тот самый парк, который я только что пересёк. Рядом с ним стояла Таисия Константиновна.

– Александр Иванович!

Голос мальчика был звонким, почти радостным. Иван спрыгнул с кресла, в котором его ноги не доставали до пола, и шагнул мне навстречу. Маленький, худой, с копной тёмных волос – и с глазами, от которых мне каждый раз становилось не по себе.

Глаза ребёнка не должны быть такими. В них было слишком много понимания, слишком много того тяжёлого знания, которое приходит только с потерями. Война, смерть отца, предательства тех, кому доверял – всё это оставило свой след, и теперь из детского лица на меня смотрел кто-то значительно старше своих лет.

– Ваше Величество. – Я склонил голову в поклоне.

– С днём рождения!

Ну, разумеется. Личные дела. Будь они неладны.

– Благодарю, Ваше Величество. Но право же, не стоило беспокоиться…

– Стоило, – перебил он с той непреклонностью, которая так странно звучала в устах восьмилетнего ребёнка. – Вы заслужили. После всего, что сделали для нас.

Он протянул руку, и я увидел на маленькой ладони небольшой предмет. Старинный латунный компас – морской, судя по гравировке на крышке: якорь, обвитый канатом, и полустёртые буквы, которые уже не прочесть. Вещь была древней, возможно, ещё с Земли – из тех времён, когда люди плавали по настоящим океанам на деревянных кораблях, ориентируясь по звёздам и магнитным полюсам.

– Это из коллекции отца, – тихо сказал Иван. – Папа любил старинные вещи. Говорил, что они помнят историю лучше, чем любые книги.

Я замер. Коллекция покойного императора. Семейная реликвия, одна из немногих, что удалось спасти из разграбленного адмиралом Самсоновым дворца. И он отдаёт её мне?

– Ваше Величество, я не могу это принять…

– Конечно, можете. – Голос мальчика стал жёстче, и на мгновение мне показалось, что я слышу интонации Константина Александровича – того самого человека, чей призрак незримо присутствовал в каждом решении этого ребёнка. – Это подарок. Чтобы вы всегда находили путь домой, господин контр-адмирал. Куда бы война вас ни забросила.

Путь домой. Это было трогательно.

Я осторожно взял компас – латунь была тёплой от детских пальцев. Откинул крышку: стрелка качнулась, нашла север, замерла. Простой механизм, переживший века. Вечное напоминание о том, что даже в самом глубоком космосе есть направление, которое называется «домой».

– Благодарю, Ваше Величество. – Я поклонился – ниже, чем требовал протокол. – Буду его хранить.

Иван улыбнулся, и на долю секунды его лицо стало лицом обычного мальчишки – того, кем он мог бы быть, если бы не корона, война и кровь.

– Таисия тоже хотела вас поздравить, – он указал на сестру.

Княжна шагнула вперёд, и я заставил себя встретить её взгляд.

Таисия Константиновна в свои двадцать три года уже регент Империи. Красивая той холодной, аристократической красотой, которая одновременно притягивает и держит на расстоянии. Между нами была давняя история – дружба при дворе, когда Тася была еще совсем маленько, затем, годы разлуки, потом война и совместные испытания. Всё это создавало связь, которую я не мог определить и не решался назвать.

– С днём рождения, Александр Иванович, – произнесла она ровным голосом.

Слишком ровным. Я знал её достаточно хорошо, чтобы различить: за этой ровностью что-то скрывалось. Что-то, чего раньше не было – или было, но не так явно.

– Благодарю, Ваше Высочество.

Пауза.

– Как себя чувствует контр-адмирал Зимина?

Вопрос прозвучал невинно. Слишком уж невинно.

– Идёт на поправку. Врачи обещают, что через неделю покинет медблок.

– Вы её навещали?

– Только что оттуда.

И тут я увидел это – мгновенную тень в её глазах, быстрое движение, которое она тут же подавила. Если бы не годы знакомства, я бы не заметил. Но я заметил.

И не понял.

Почему простой визит к раненому офицеру вызвал у неё такую реакцию? Откуда этот холодок в голосе, эта внезапная отстранённость?

Молчание между нами становилось неуютным. Я искал слова и не находил – потому что не понимал, какие слова здесь нужны. Таисия смотрела куда-то мимо меня, словно внезапно заинтересовалась пейзажем за окном.

Император Иван переводил взгляд с меня на сестру и обратно. Восемь лет, но ум острый как бритва – необычный, пугающе взрослый ум. Он видел что-то, чего не видели мы. Или видели, но отказывались признавать.

– Полагаю, – произнёс Иван с той лёгкой иронией, которой не должно быть у детей его возраста, – нам следует перейти в комнату для совещаний. Адмиралы Пегов и Хромцова прибудут с минуты на минуту, и есть вопросы, которые не терпят отлагательства.

Я кивнул, чувствуя странное облегчение. Военные советы – это понятная мне территория. Там не нужно расшифровывать загадочные женские взгляды.

Комната для совещаний располагалась в глубине корпуса – просторное помещение с длинным столом, голографическим проектором и портретами предков дома Романовых на стенах. Охрана осталась за дверью, и мы оказались втроём: я, император и княжна-регент.

– Пегов и Хромцова за дверью, – сказал Иван, и голос его изменился, стал серьёзнее. – Их вызовут, когда понадобятся. Но сначала… есть кое-что, что вы должны услышать, Александр Иванович. Только вы.

Он кивнул Таисии, и она активировала голопроектор. Над столом развернулось окно воспроизведения – запись перехваченного сообщения.

– Наша разведка работает лучше, чем думает первый министр, – пояснил император. – Это фрагменты его переговоров с вице-адмиралом Усташи. Перехвачены сегодня ночью.

Зашипел фоновый шум, потом из динамиков полился голос – я узнал его сразу. Птолемей Граус, первый министр, человек, который приговорил меня к расстрелу и чуть не уничтожил всё, что мне было дорого.

«…после поражения при Сураже нам необходимо пересмотреть стратегию. Усташи, вы сохранили большую часть эскадры…»

Второй голос – резкий, с едва уловимым восточным акцентом: «Я отступил, потому что продолжать бой было бессмысленно, господин первый министр. Зимина и Хромцова…»

«Меня не интересуют оправдания. Меня интересует, что вы способны сделать дальше.»

Запись обрывалась, сменялась другим фрагментом – видимо, из более позднего разговора.

«…Суровцев примет командование обороной звездной системы «Смоленск». Ваша задача, господин вице-адмирал – быть готовым к удару, когда придёт время.»

«Какому удару? Министр, наши силы…»

«Скоро у нас будет подкрепление. Из источника, который вас удивит.»

Снова обрыв. Шум. Тишина.

Я стоял неподвижно, глядя на погасший проектор. Подкрепление из неожиданного источника. Что это значит?