— Уехала она, — сухо ответил художник, потрясенный известием о смерти Яковчихи. Потом уточнил: — Алеш Луканц занимается политикой, он зайдет к секретарю. Пару часов они как-нибудь без нее обойдутся, Алеш, как ты думаешь?

— Я схожу, — удрученно сказал Алеш.

— А я поищу Петера Заврха. Ему, наверно, тоже надо прийти, — заметил Яка.

— Церковной панихиды не будет, — сказал незнакомец, — так решили партизаны.

— Ясно, — кивнул Яка, — но надеюсь, Петеру Заврху это не помешает.

— Это конечно, — человек усмехнулся.

Солнце уже стояло высоко. Люди высыпали из церкви и выстроились в две шеренги вдоль дороги: ожидали новобрачных — Кржишников женился на девушке из Брдо. К счастью, в Брдо вовремя узнали об отсутствии Петера Заврха и потому не мешкая отправились в долину, к святой Едрте. Кржишников заказал два автомобиля; рядом с разукрашенными автомобилями, ожидавшими пассажиров, стояли трое музыкантов, явно подражавших модному ансамблю.

Петер Заврх из окна в доме священника церкви святой Едрты смотрел на площадку перед церковью, на веселые свадебные хлопоты. Здесь же, в старом кресле, дремал его племянник. Священник не беспокоил своего собрата. Петер отслужил мессу утром, а сейчас хотел дождаться похорон старой Яковчихи. О ее смерти он узнал от священника, который добавил к этому известию несколько малоприятных замечаний о заблудших овцах пастыря Петера Заврха, утерявших свое религиозное рвение.

— Вполне возможно, что она даже не исповедалась, несчастная, знаю я ее! — возмущался местный священник, имея в виду Яковчиху.

Петер Заврх покраснел как ребенок и тихо сказал:

— Да нет, исповедалась и исповедь была длинная… — Ему хотелось что-то добавить, но показалось, что его хозяин этого не поймет. «Слишком он ревностен», — подумал Петер Заврх, и ему захотелось солгать своему коллеге. Ведь Яковчиха принадлежала к его миру, миру Урбана.

— Похоже, твои прихожане никуда не годятся, — заворчал священник.

Петер Заврх снова покраснел и так же тихо возразил:

— Да нет, они люди порядочные. Работают на фабрике, если дома не свести концы с концами, воспитывают детей, ходят к мессе и на исповедь, жертвуют на нужды прихода… — На этом Петер Заврх оборвал фразу — ему показалось, что для церкви всего этого слишком мало. Однако для обитателей Урбана этого было вполне достаточно и для Петера Заврха тоже. Тогда он подошел к окну и стал наблюдать за тем, что происходит перед церковью. Своего собрата он уже не слышал. Возле церкви собрались гости и музыканты заиграли веселый марш.

— Пойдем, — сказала невеста, — скоро начнутся похороны, чего доброго встретимся… — Она повернулась к Кржишникову со словами: — Вообще лучше всего было бы подождать, пока процессия пройдет. Дурная примета…

Жених взглянул на нее.

— Давай спрячемся, — сказал он, и так раздосадованный тем, что приходится венчаться в церкви. Зато дом они все-таки достроили. А разве он один смог бы справиться? С его-то жалованьем? И все же, не удержавшись, он подкусил ее: — Теперь ты и лампадку дома зажжешь?

Невеста растерянно посмотрела на него, и ее глаза наполнились слезами. Она прошептала пересохшими губами:

— Зажгу. Не жить же нам без лампадки?

— Ладно, пусть горит, — пробормотал он. Но ему показалось, что в его жизнь закралось что-то чужое, недоброе. Оглянувшись на невесту, он увидел, что она плачет. — Ну, перестань, — сказал он уступчивее, но все еще с раздражением.

— А лампадку я зажгу, ладно?

— Ладно, ладно, — пробормотал он, и они сели в машину, которая свернула в боковую улицу — переждать, пока пройдет похоронная процессия.

Богатое, роскошное солнце залило своим светом все вершины вокруг Урбана, все ущелья, склоны, цветущие деревья, засияло над лиственницами в Подлесе, когда партизаны поставили гроб на крестьянскую телегу. Пришел час, который наступает для каждого, и теперь

СТАРАЯ ЯКОВЧИХА ОТПРАВЛЯЕТСЯ В ДОЛИНУ,

как это обещали ей все ее дети: пятеро, которые боролись и пали за свободу, и три подрастающие дочери. И вовсе не дети виноваты, что случилось это с таким запозданием. Все хорошее в жизни слишком часто приходит с запозданием. Было бы странно, если бы это миновало Яковчиху, пережившую столько бед и страданий. А сейчас ничто не мешает и ей отправиться в этот путь. Ее дети ушли в долину, в рай, о котором с малых лет мечтают все под Урбаном и который манит и притягивает, вот они и уходят один за другим — на фабрики, в школы, — за какой-то иной жизнью. Священник Петер Заврх утверждает, что даже мертвые и те не хотят оставаться возле Урбана. Теперь дом Яковчихи опустеет и только пять похоронок по-прежнему останутся висеть на стене, если их кто-нибудь снова не заменит иконами.

Обитатели Подлесы всхлипнули, увидев телегу с черным гробом, а вокруг нее столько партизан, когда-то охотно заходивших и в их дома; плач стал громче, когда кто-то сорвал ветку цветущей черешни и положил ее на гроб старой Яковчихи. Вот так же везли в долину ее сына Лойзе, только тогда за телегой оставался кровавый след. А теперь люди застыли в молчанье. И вдруг ожили леса вокруг Урбана, стали словно десять лет назад, ожили все одинокие домишки; казалось, кто-то пробудил людей, пробудил ушедшее время, разбудил прошедшие зимы и весны, весны надежды и веры. И раздался грохот пулеметов и автоматов, как в ту пору, когда каждый выстрел жгучей болью отзывался в сердце старой Яковчихи — не погиб ли от этого выстрела один из ее пяти детей, пока не стала она равно тревожиться за всех, кто был в партизанах.

Замолкли леса и наступил прекрасный весенний день, когда Яковчиха в первый и последний раз направилась в долину. Она покидала свою Подлесу. Корзина осталась в углу, мотыга повешена на крюк, очаг — мертв; если бы Минка сейчас возвращалась домой, она была бы разочарована — мать не ждала ее. А старая Яковчиха покидала Фабиянку и свое место в ее трактире. Она проезжала мимо цветущих садов, мимо зеленых лугов, мимо подлесских нив, распаханных, засеянных и засаженных, мимо обвалившихся скал над деревней, мимо знакомых лиственниц, Где ей теперь можно было и не останавливаться — люди только на мгновение замедлили шаг, проходя мимо распятия, поставленного в память о несчастном случае с ее покойным мужем Йоштом. Но останавливаться процессия не стала. Яковчихе не надо было прощаться с мужем.

Шествие спускалось по дороге, мимо двух деревень, мимо новых нив, новых лугов и новых сосновых и буковых лесов — до самой церкви, где повозка остановилась. Партизаны сняли гроб, поставили его на носилки и подняли на плечи. Впереди гроба несли много венков, за гробом их было еще больше, не забыли и ветку черешни из Яковчихиного сада.

Люди, которые были на мессе и встречали новобрачных, теперь ожидали Яковчиху. Ее ждали Алеш Луканц и художник Яка Эрбежник. И священник Петер Заврх со своим племянником тоже пришел сюда. Бедный Петер Заврх едва не рассорился со своими собратьями из церкви святой Едрты, которые даже слышать не желали о гражданской панихиде…

— Она была человеком, — не выдержал священник Петер, желая оправдать свое присутствие на похоронах. — Настоящим человеком.

— Да только о церкви слышать не хотела, — возразил капеллан; он говорил более резко, чем священник, поскольку был моложе его и не отличался склонностью к компромиссам, в чем — в глубине души — упрекал своего патрона.

— Это правда, — признал бедный Петер Заврх, — у Фабиянки она бывала охотнее, чем в церкви. И все же она была настоящим человеком. Она отдала за свободу пятерых детей, да еще сама, с тремя дочерьми, помогала борцам.

— Она отдала их за коммунизм, — возразил капеллан.

— О коммунизме она не думала. И дети, уходя в лес, не думали о коммунизме, — сказал Петер.

— А сейчас живут… Господи помилуй! Одна так совсем сбилась с пути, — ехидно заметил капеллан.

— Плохо от этого только им самим, — возразил Петер Заврх. — Что же до младшей, то — не судите, да не судимы будете — ей нужна большая любовь.