— Нет, там не соскучатся, — прошипел священник вне себя от бешенства.

— Разве что небожителям мужского пола разрешили бы каждый день проверять твое сердце, Малка! — воскликнул художник. — Только это, сдается мне, не очень пришлось бы по душе высокочтимому господу богу.

— Чего там в небесах! — вмешался Алеш, у которого невольно вырвался нехороший смешок. — Она тут нашла себе Хлебша!

А Яка сказал примирительно:

— Не обижай их. Ведь если бы тогда, во время войны, тебя покрепче задело, мы сейчас с Петером могли бы встретить тут в обществе Малки тебя. У жизни множество причуд.

Хлебш поддержал его, обрадованно замахав руками:

— Что поделаешь! Государство платит мне пенсию по инвалидности, но сам я не могу вести свое хозяйство. Вы здоровые люди, — обратился он к стоящим перед ним мужчинам, — ты вот, Алеш, был ранен, да поправился. Мне хотели отрезать обе ноги, но я не дался. Тебе нетрудно жениться, за тебя любая пойдет. А за меня? — И Миха закатал штанину выше колена, показал им окованную железом деревяшку, затем засучил рукав и обнажил простреленный локоть. Горько усмехнувшись, он сказал:

— Укладываюсь вечером спать, а ногу ставлю на стул, словно ружье… С Малкой я давно знаком. У Тоне была пенсия стопроцентного инвалида, у меня она поменьше, но Малка — женщина умная и расчетливая. И на это проживем.

— Проживем! — воскликнула Малка. — Разве я о первом муже плохо заботилась?

— Конечно, хорошо, — подтвердил Миха. — Чего ему еще было нужно? Если человек стал инвалидом, не ждать же ему, чтобы государство обеспечило его еще и женой?

— А как вы решили? — спросил надменно священник. — Надеюсь, не просто так? — он показал что-то руками, и Полянчева поняла его.

— Мы поженимся, — воскликнула она. — Правда, Миха?

— Как только пройдет время траура, — ответил Хлебш решительно и для Алеша прибавил: — Конечно, свадьба будет гражданская. Я как-никак был партизаном и некоторое время состоял даже в партии.

Тогда священник прикрикнул сердито:

— Ну, если так, по мне хоть сейчас, за первым же кустом! Алеш будет вам вместо попа, а художник — свидетелем! — Он сплюнул и зашагал в сторону Подлесы.

— Нет у нас с собой книг, в которых делаются подобные записи, — пошутил Яка и, обратившись к будущим молодоженам, примирительно добавил: — Не стоит расстраиваться. Постепенно все утрясется. А к тебе, Малка, я еще зайду — проверить, как ведет себя твое сердце. Конечно, днем, — усмехнулся он, посмотрев на Алеша и Миху. Но вдруг, словно подстрекаемый бесом, спросил Малку с издевкой: — А что, Франце Чемажарьеву ты не приглянулась? Правда, он слепой, зато пенсия у него стопроцентная.

Покраснев, Малка заморгала, взглянула на Миху, потом опять на художника:

— Говоришь, Чемажарьев? А он стопроцентный?

Яка ответил серьезно:

— Он стопроцентный инвалид, потому что слепой. Только ведь и Миха хороший парень. Желаю вам счастливого пути в новую жизнь! — Он пожал им руки и, подхватив под локоть еще более помрачневшего Алеша, потащил его вдогонку за священником. По пути Яка убеждал Алеша: — Не сердись и не смейся над ними! Миха нашел себе жену, а мы с тобой… Бог весть, где сейчас Минка Яковчева! И кто-то приедет с ней в горы, когда под Урбаном поспеют черешни?!

Как только они догнали священника, художник возобновил свою болтовню, обращаясь теперь к обоим спутникам:

— Жизнь — удивительная штука: неудержимая, идущая наперекор всему. Она нарушает все законы, все уставы, кроме разве тарифных, которые в наше время почитаются как святыня. Чем больше размышляешь о жизни, тем меньше понимаешь, что она такое. Осуди ее, отрекись от нее — она все равно пойдет дальше своим путем. Что ты скажешь на это, Алеш, ведь ты занимаешься политикой?

Алеш воскликнул сердито:

— Какое отношение имеет политика к жизни? — но поспешил поправиться: — То есть, конечно, ей следовало бы непосредственно жизнью заниматься. — Он выдернул у Якоба свою руку и со злостью продолжал: — Ты прикидываешься, будто тебе все на свете ясно и просто, а мы, несчастные политики и активисты, бьемся над неразрешимыми вопросами!

Тут священник обернулся к ним и сказал, еле сдерживая раздражение:

— Я зайду со святыми дарами к Яковчихе, потом заверну к Добрину. Конечно, было б лучше, если бы оба они оказались у Фабиянки.

— Я должен поздороваться с нашей партизанской мамой, — Алеш улыбнулся. — Для этого я и пришел сюда. Слышал, она болеет.

Это вызвало у священника новый прилив раздражения, но он заговорил не с Алешем, а с художником:

— А тебе хочется узнать, что с невестой — не правда ли?

Яка горько усмехнулся:

— О невесте я, конечно, спрошу. Но может быть, я и еще на что-нибудь пригожусь —

ЕСЛИ ИСПОВЕДИ НЕ БУДЕТ,

скажу пару веселых слов по поводу своего несчастья. Не верится мне, чтобы мама Яковчиха легко смирилась с твоим визитом и святыми дарами. К ней твой словенский бог не заходит в гости запросто, как к тебе. Думаю, и ты давно бы отчаялся или стал бы все подвергать сомнению, если б по ночам он не способствовал укреплению твоей веры.

— Тебя гложет совесть? — неожиданно спросил священник. Растерянно заморгав, Яка перевел взгляд на Алеша, а священник повторил непререкаемо: — Гложет, не скрывай этого!

— Мы бросили роженицу на произвол судьбы, и я совсем не уверен, что заботливая мамаша пощадит свое детище! — ответил Яка с вызовом. Алеш содрогнулся в душе, словно только сейчас осознал все в полной мере, хотя мысли о Марте всю дорогу не выходили у него из головы. Священник прищурил глаза и, не сказав ни слова, зашагал дальше — еще поспешнее и в еще большей тревоге. Голову он держал высоко, как бы этим отвечая художнику. Алеш вопросительно глянул на Яку.

— К нам идет преподобный Петер Заврх, — сказала трактирщица Фабиянка Яковчихе, сидевшей у нее в кухне за стаканом водки. Фабиянка пришла со двора, откуда она и увидела путников. — А с ним Яка и еще Алеш, партизан. И чего их сюда несет?

Яковчиха залпом осушила свой стакан. На ее высоком лбу, прочерченном ровными продольными морщинами, чуть изогнутыми у переносицы и висков, на миг возникли глубокие складки — это было внешним отражением промелькнувшей мысли. Загорелое лицо обрамляли густые серебристые волосы и резкие линии черного головного платка. Несколько вытянутое, еще не слишком старое лицо было воплощением серьезности и постоянной горестной думы, которая сейчас оставила ее. Ввалившиеся глаза Яковчихи вдруг блеснули. Она посмотрела на Фабиянку, потом в окно, мимо которого вела дорога.

— Вот как! — тихонько воскликнула Яковчиха. — Этот парень из Раковицы вспомнил обо мне! — На ее суровом лице появилось подобие улыбки. — Неужели и вправду, Фабиянка, от меня уже разит тленом?

— Ты что, его звала? — спросила Фабиянка и пристально на нее взглянула.

— Не иначе преподобный несет мне святые дары. — У Яковчихи опустились углы губ. — Несчастный семинарист из Раковицы, наконец-то он про меня вспомнил! — Она сказала это с необычной мягкостью в голосе. — Позови-ка его сюда, скажи, что я здесь. Может, тут мы все и уладим.

Оторопевшей от удивления Фабиянке показалось, будто на лице Яковчихи промелькнуло злорадство. Такой ее трактирщица никогда не видала.

— Ради бога, Франца, не надо! — попросила она. — Чего доброго, он подумает, будто я приглашаю его на выпивку.

— Эх, — вздохнула Яковчиха и с трудом поднялась со стула. — Видно, придется мне идти домой. По крайней мере он не сможет упрекнуть меня в невежливости. Если они задержатся, я пришлю к тебе за вином внука. — Она оперлась об умывальник, и лицо ее скривилось от боли, так что Фабиянка забеспокоилась. Но Яковчиха тут же весело сказала:

— Я дохну на него — от запаха водки он взбеленится, это я знаю! Долго он у меня не задержится!

Она прошла через двор, мимо кур и гревшейся на солнце собаки, и окликнула трех внуков — детей своих дочерей — внуки играли с соседскими ребятишками. Издали она смотрела на путников, уже остановившихся перед ее домом.