— Лиственницы, наши лиственницы, — набожно прошептал Петер Заврх. — Нигде под Урбаном больше таких не сыщешь.

— Эх, нет у меня ни холста, ни красок, даже карандаша и этюдника не захватил! — воскликнул Яка, откровенно сожалея об этом.

— Вон там стояли немцы и били из пулеметов, — Алеш указал рукой на окружающие котловину возвышения. — Через речушку перебегал Яковчев, успел ее перескочить… и упал мертвым… Мы с боем отошли по ущелью, там не было немцев. А Матко Яковчева вынести не смогли…

Петер Заврх поморщился, услышав о Яковчеве.

Вокруг дома разгуливало множество кур самых разнообразных расцветок, некоторые из них, сунув голову под крыло, перебирали клювом перья. На ступеньках крыльца лежала кошка, греясь на солнце, которое ярко освещало фасад дома. Перед хозяйскими постройками стояла собачья конура, привязанный к ней волкодав заходился злым, неистовым лаем.

— Она не годилась бы здесь даже в батрачки, — сказал словно про себя Петер Заврх, опять вспомнив о Минке и о шалопае-племяннике. И постарался приветливо окликнуть собаку: — Ну, перестань, мы ведь порядочные люди, не какие-нибудь цыгане! — Несмотря на постигшее его несчастье, он подходил к «своей усадьбе» с самодовольным видом.

Яка и Алеш остановились на дворе, а Петер поднялся по четырем каменным, порядком истертым и выщербленным ступеням крыльца и нажал на большую железную дверную скобу. «Конечно, — снова разозлился священник, почувствовав, что дверь не поддается, — этот прощелыга ушел, баба бог весть где шляется, а батрак, наверное, запил». Он потряс двери еще сильнее. Слово «прощелыга» было лишь проявлением его сильной, оскорбленной любви к племяннику.

— Я видел в окне женщину, — сказал Алеш священнику, и тот разозлился еще пуще.

— Значит, эта баба дома — и не открывает! Я ей покажу! — И он принялся барабанить в дверь что есть мочи.

В сенях послышались нетвердые шаги и затихли, будто человек за дверью остановился в раздумье. Потом загрохотал засов, и в дверях показалась

ФИГУРКА ДЕВУШКИ С ВЕСНУШЧАТЫМ ЛИЦОМ

и удивительно большими совиными глазами — совиными не только по форме, но и по своему цвету, блеску и выражению. Она стояла неподвижно. Только коротко и сухо сказала:

— Виктора нет дома.

— Все равно, — грубо ответил хозяин Петер и толкнул вместе с дверью «бабу». — Хоть бы в сторону отошла, — проворчал он. — И чего ты на меня уставилась — не узнала, что ли?

Распухшие, сухие, растрескавшиеся губы чуть шевельнулись:

— Узнала.

Оттесненная вместе с дверью, она стояла в оцепенении, опустив бессильно руки. Высокомерный хозяин-священник не удостоил ее взглядом, только сказал:

— Слава богу, что ты меня узнала. Ступай в погреб, отрежь кусок копченого окорока, принеси водки и молодого вина, а также хлеба, ну и, конечно, вилки, ножи, тарелки, не будем же мы тут просто так лясы точить!

Теперь он бросил на нее беглый взгляд, и фигура ее показалась ему почему-то непропорциональной. Но он не удосужился, да и не счел нужным об этом задуматься.

Широким шагом прошел он в просторную крестьянскую горницу, даже не затворив за собой двери.

Алеш и Яка посмотрели на «бабу», все еще стоявшую как изваяние, и, дружески улыбнувшись, приветливо и просто сказали:

— Добрый день.

Губы ее и на этот раз едва шевельнулись.

— Добрый день.

Указав Алешу взглядом на Петера Заврха, Яка воскликнул:

— Видишь этого горьянского мироеда, как называют подобных людей в литературе? Кажется, он вступил в могущественную твердыню собственного королевства, которого социализм еще и не коснулся. Уже в сенях начал давать приказания батрачке, чтобы мы убедились, кто тут хозяин! Жаль, — вздохнул художник, — что он пожелал стать священнослужителем. Церковь лишила усадьбу настоящего хозяина, этакого кулака, да и сама не достигла нужной цели — политикой Ватикана он все равно не интересуется. — Яка рассмеялся. — Сейчас услышишь: будет ругаться и шуметь, как истый крестьянин — никто другой в окрестностях Урбана с ним не сравнится!

Яка остановился посреди огромной комнаты.

— Алеш, — сказал он насмешливо, — тебе не кажется, что мы попали в зал заседаний, где можно провезти массовый митинг?

Луканц невольно обвел взглядом просторную крестьянскую горницу, в которой бывал и раньше, но сейчас она показалась ему намного больше, чем в партизанские годы: деревенская печь, окрашенная зеленой краской, большой кленовый стол, старый шкаф — все это теперь терялось по углам. В комнате — в передней и левой стене — было семь окон, а стены были чуть не в метр толщиной. Радио, три комнатных цветка на окнах, полдюжины изображений святых на стене, жерди, подвешенные под потолком у печи, — все это не заполняло пустоты помещения, где свободно мог бы жить добрый десяток людей и все они преспокойно помещались бы за большим столом.

Расхаживая по комнате, Яка подошел к стене, где не было окон, а только дверь, ведущая в каморку. Посреди стены островком висели картинки, иллюстрирующие священное писание. Художник усмехнулся.

— Посмотри-ка, Алеш! — воскликнул он, указывая на стену.

Алеш припомнил подобные картинки в других крестьянских домах: на них изображалась человеческая жизнь и вечное бдение над ней всемогущего бога. Бог собственной персоной сидит в верхней части картины на облаках, одетый в мантию, с усами и бородой, старообразный, утомленный. С левой стороны под ним нарисовано красивое юношеское ухо — не старческое, морщинистое и волосатое, какое больше соответствовало бы возрасту бога; с другой стороны картины изображен обольстительный голубой глаз, какие и у женщин встречаются не часто. Внизу прекрасная девичья рука с продолговатыми нежными пальцами секретарши — только ногти без лака — записывает гусиным пером в огромную книгу все, что происходит во вселенной, каждую нашу мимолетную, тайную мысль, каждый грех. Под этим недреманным оком, всеслышащим ухом и десницей проходит человеческая жизнь, которая в одном случае завершается на небесах, а в другом — в аду. На соседней картине несколько чертей и ангелов дерутся, отнимая друг у друга несчастного человека, чуть ли не рвут его на части.

— Нет, — сказал Алешу художник, — это не наш словенский бог из окрестностей Урбана, что заходит к Петеру Заврху потолковать о социализме. Немецкие надписи под картиной говорят о том, как усердно работает на небесах полицейская служба: все видит, все слышит и все тщательно регистрирует. Думаю, это совершеннейшая полицейская служба на этом и на том свете — надзираемый ею человек не может избежать ада, как ни крутись! А если принять во внимание, что этот всемогущий бог, скорее всего, пруссак, человеку остается только вздохнуть: «Горе мне, грешному!» — Он улыбнулся Алешу. — Вы строите социализм ради будущего, а я хотел создать словенскому народу своего, словенского бога для нынешнего, переходного периода, пока бог этот не умер и в часы бессонницы приходит к Петеру перекинуться словечком. И к другим он еще заходит. Как-то я подумал — он должен быть в старом камзоле, в касторовой шляпе и штанах из выворотной кожи, с красным зонтиком под мышкой или с корзиной за спиною. И Мария тоже должна быть девушкой наших гор. Время меня обгоняет, я спорю с ним, но оно сильнее меня. Я изобразил бога с лицом Петера, священника, а следовало бы нарисовать вот этакое его кулацкое обличье! Только взгляни на него! — И Яка головой указал на сидящего за столом Заврха. — Это самоуверенность горьянского богатея, у которого амбары полны зерна, в погребе под потолком висят четыре копченые расчетвертованные свиные туши, в хлеву тесно коровам, да еще есть пара волов в придачу. Есть у него и две лошади, большой крепкий дом из шести-семи комнат, правда, почти пустых, вместительные сараи, припасено десяток бочек молодого вина, а если груши хорошо уродились, то и больше десяти тысяч литров грушевой водки. Дорогой мой активист, чудовищную самоуверенность человеку придает богатство, а вовсе не политические убеждения, которые остаются при тебе. Может, с такой самоуверенностью станет держаться в будущем и рабочий, когда у него в кармане окажется ключ от заводской кассы. А сейчас вам все время нужно подливать масла — словно в огонь, чтобы не погас, — совсем как в лампадку, зажженную в крестьянской горнице. Нынче ходят с независимым видом только такие крестьяне-богатеи, которые вашему социализму еще не по зубам. Крестьян победнее вы прибрали к рукам, а этот вот расселся, как властелин, за столом и сейчас скажет Алешу Луканцу: «Садись и пей, если хочешь выпить, закусывай, если проголодался!»