Немного подумав, она коротко ответила:

— Справлюсь.

— Марта говорит, — сказал Виктор дядюшке с тетушкой, — что справится одна.

Родственники сердито попрощались и ушли. Усадьба, которая, по их мнению, больше принадлежала им, чем Виктору, уплывала у них из рук.

Никто не знал, что творилось в Раковице добрый десяток лет после войны. Соседи в дом не заходили, дядюшка с тетушкой, правда, бывали здесь, но из кратких ответов «да» или «нет» не могли себе уяснить положение, и хотя «всекрестьянская коллективизация» торговка Катра являлась сюда каждую неделю, ее сведения ограничивались тем, что она видела своими глазами. А видела она молчаливых людей, которые работали не покладая рук. Ни Марта, ни Рок не ходили к мессе, лишь Виктор изредка появлялся в селе. Иногда он бывал и в городе. Но чаще оказывался в Подлесе, пока там жила Яковчева Минка. Люди в горах не умеют выражать скрытые в сердце чувства. По вечерам тяжелые входные двери запираются на засов, а плотно завешенные окна глядят неподвижно в глухую ночь, словно глаза слепого.

Осенью дядюшка Петер пришел навестить Виктора. Священник в свое время не получил причитающейся ему здесь доли наследства и поэтому пытался присвоить себе хозяйские права в родной усадьбе. С Виктором он обращался как с арендатором. Всякий раз, оказавшись в Раковице, Петер Заврх становился совсем иным человеком. Это был уже не священник из церкви на Урбане. Он превращался в упрямого сельского хозяина, пререкался с племянником и вмешивался во все дела. Как только Виктор усадил гостя за стол, Марта принесла копченого мяса, ржаного хлеба, водки, молодого вина и сразу же вышла.

— Она что, немая? — спросил дядюшка Виктора.

Тот пожал плечами и нахмурился.

— Она не любит разговаривать с людьми, боится их, — ответил он.

— Я не кусаюсь, — сказал священник.

— Конечно, не кусаешься, — согласился Виктор.

Затем дядюшка подробно расспросил его обо всем, о каждой мелочи. Он осмотрел дом и хлев, то ругал, то хвалил скотину, сердился, решал, которого теленка следует откармливать, а которого продать, даже на дворе, где гуляли куры, он пытался распорядиться, каких оставить, а каких зарезать или отнести на рынок. Обошел он и сад, небольшой лесок, а затем и всю котловину с возделанными полосками земли и лугами, щедро залитыми солнцем. Каждый год он с воодушевлением говорил об участке, усеянном выветрившимися обломками скал, который следовало бы превратить в луг или даже в пахотную землю. Завершив обход, он наказывал племяннику:

— Смотри, чтобы все было, как мы условились. Если захочешь что сделать иначе, обязательно приди посоветоваться.

Перед уходом он спрашивал всегда одно и то же:

— Ну как — с работой справляетесь? Прости господи, ведь тебе приходится работать с придурками! Взял бы ты кого умного в дом.

— Для работы и такие годятся, — отвечал Виктор.

— Что правда, то правда, — соглашался дядюшка. — Да и такая рабочая сила дешевле. Умный потребует, чтобы за него платили страховку, и работать будет восемь часов в день, словно на фабрике. Ну а как Рок? Все еще требует, чтобы за него внесли страховку?

Виктор кивнул, и Петер со злостью процедил в ответ:

— Вышвырни ты прочь этого подонка!

— Нельзя, — спокойно возразил Виктор. — Если я его выгоню, мне обязательно придется все выплатить. Да и кто станет у меня работать?

— Неужели ты собираешься платить?

— Не знаю, — пожал плечами Виктор.

— Ни динара! — воскликнул дядюшка, словно дело касалось его собственного имущества. Помолчав, спросил: — А как баба? Тоже требует?

— Пока нет, — ответил племянник.

— Что значит «пока»? — Дядюшка почти кричал.

— Придется, верно, и за нее платить. — И Виктор снова передернул плечами.

Зажмурив глаза, священник пошевелил губами и лишь потом ответил:

— Вот твари! Я бы их… Им тут живется, лучше не придумаешь, а и они туда же — в этот поганый социализм!

Виктор не смутился, слыша эти ругательства и глядя, как Петер брызжет слюной и то и дело сердито сплевывает. После обхода усадьбы и всяческих пререканий, советов, решений дядюшка снова, уже вторично завел разговор о важном деле:

— Сдается мне, ты подумываешь о женитьбе! Да и незачем тянуть, как это водится у нас под Урбаном. Знаешь ведь: своя хозяйка — это не наймичка. Совсем другое дело! К тому же она не станет скулить насчет этого проклятого социального страхования.

— Я еще не думал, — коротко ответил племянник.

Дядюшка усомнился в этом и сказал:

— А я уверен, тебе уже кто-то приглянулся.

— Нет, никто, — ответил Виктор решительно. Его холодный, спокойный взгляд был устремлен куда-то мимо дядюшки.

— Врешь! — прикрикнул дядюшка грубо, совсем как на провинившегося ребенка.

Виктор не смутился, не покраснел. Ему не хотелось пускаться в пререкания, и он ответил почти равнодушно:

— Мне нравится молодая Яковчиха.

На какой-то миг Петер Заврх потерял дар речи, затем прошептал:

— Выходит, Минка?

— Выходит, Минка.

— Беспутная фабричная девка! — воскликнул дядюшка испуганно и гневно. Казалось, он готов наброситься на парня с кулаками.

— Минка, — повторил Виктор, словно перечеркивая последние дядюшкины слова. Он поморщился, видимо, потому, что у него зачесалось за ухом. А дядюшка с величественным видом оскорбленного божества поднял палец и, насупив косматые брови, произнес:

— Нет, только не Яковчиха, для нашей усадьбы она не подходит. Не годится она, — добавил он дрожащим голосом, — ни для крестьянской работы, ни для супружества, так и знай!

Молодой владелец Раковицы со скучающим видом ковырял в носу. Виктор отлично понимал, что хозяин усадьбы — он. Поэтому сказал прямо:

— Мы всегда любили друг друга, еще со школьной скамьи.

Побледнев, Петер Заврх подскочил к племяннику с поднятым кулаком:

— Что ты, парень! Первую шлюху — в нашу усадьбу? Знаешь, что такое усадьба, земля, дом? А с ней, как говорят в городе, в долине всякий может переспать, стоит захотеть…

Виктор теперь спокойно почесывал нос и так же спокойно ответил разъяренному дядюшке:

— Когда она переберется в Раковицу, она будет любить только меня, наш дом, землю, скотину, и никого больше.

В этот миг Петер Заврх впервые почувствовал, что у него отнимают родную Раковицу. Племянник проводил его до межи, где кончалась его земля — до верха котловины. Там разобиженный дядюшка коротко сказал:

— Прощай. — Но, сделав несколько шагов, повернул голову и крикнул: — Возьми любую — бедную или богатую, красивую или уродливую, — любая окажется лучше Яковчихи. А ее забудь. Поверь мне, и не пожалеешь! Думай об усадьбе, — и поспешил пояснить: — Наша ведь она, — и еще прибавил: — Я тут родился.

До этого самого утра Петер Заврх не слыхал о своем племяннике ничего плохого. Яковчиха затерялась в долине. И как «церковная кафедра и исповедальня» Мета ни старалась расспрашивать «всекрестьянскую коллективизацию» Катру о жизни в Раковице, так ничего и не выведала. О том, что Виктор отправился вслед за Яковчихой, Катра узнала лишь накануне.

Вся эта история куда больше задела Петера Заврха — зажиточного крестьянина, чем Петера Заврха — священника. И священник вынужден был бросить свой церковный приход, и отправиться спасать Раковицу, «свою усадьбу». Так и случилось: человек, спешащий сейчас по тропинке к Раковице, был уже не урбанский священник, любимый своими прихожанами, добрый и человечный, а могущественный властелин Раковицы, владелец котловины, богатой, красивой усадьбы, цветущих черешен, лиственниц, шумящих ручьев, растущих по их берегам купальниц, неба над котловиной — всего, всего!

Спутники и не подозревали, какая буря бушует в обычно спокойной душе Петера Заврха, который еще минувшей ночью вел разумные разговоры с богом. Перед ними в окружении черешен, яблонь и груш самых различных сортов виднелась богатая усадьба — двухэтажный каменный дом с множеством окон, просторный двор, где стояли хлев, свинарник, курятник, винный погреб, дровяной сарай; и все это, вместе взятое, походило на деревеньку, расположенную в безлюдном, но живописном месте. А чтобы картина выглядела еще привлекательней, по крутому горному склону сбегала речушка, в которую стекалось несколько ручейков. В ее излучине около самого дома был вырыт водоем, где поили скотину и где Марта стирала белье. У реки трава росла особенно буйно, и сквозь нее проглядывали крупные ядовито-желтые купальницы. Цвел уже и одуванчик, и другие полевые цветы. У священника сердце затрепетало от радости при виде родной усадьбы, и в то же время его переполняла тревога и боль при мысли, что племянник с беспутной Яковчихой беспечно разоряет эту усадьбу. Художника поразила цельность открывшегося пейзажа, и ему захотелось сейчас же запечатлеть его на полотне. Хотя Алеш Луканц до сих пор не мог преодолеть чувства глубокого разочарования, вызванного Минкиным поведением, он тоже залюбовался красивым видом, и сразу на него нахлынули воспоминания о боях, которые их партизанская часть вела тут, со всех сторон теснимая фашистами. Заросли фруктовых деревьев по мере отдаления от дома становились реже, четче были заметны ряды. Между ними на открытых солнечных местах были сделаны гряды, где росли овощи и цветы. Цвели только желтоватые нарциссы. У ограды зеленел и кудрявился самшит. По краям котловины вытянулись длинные шеренги лиственниц, одетых в легкий светло-зеленый наряд.