ИНТЕРЕСНЫЙ РАЗГОВОР О РАЗЛИЧНЫХ ВЕЩАХ,

который начал священник Петер, обратившись к Яке:

— Колокольчика-то я с собой не захватил. Да и тебе бы, наверное, стыдно было звонить, как положено служке, когда он сопровождает священника, несущего святые дары.

Яка шагал, то предаваясь тоске, вызванной бегством Минки, то люто злясь на нее. Он встрепенулся и сказал язвительно:

— Ничего, и святые дары можно нести тихо, без трезвона. К тому же я мечтал стать художником, — добавил он сердито, — а не звонарем и не церковным служкой!

Священник Петер вспылил. Он ответил грубо, словно нарочно хотел унизить Яку, и это удивило Алеша:

— Эх, парень, звонарь по крайней мере ест свой трудовой хлеб и пьет свое винишко, так я думаю.

Вздрогнув, Яка нахмурился и ответил:

— Тебе жаль куска хлеба, что я у тебя съел, стопки черешневой наливки да стаканчика випавца, что я у тебя выпил? — Затем усмехнулся и сказал скорее самому себе, чем священнику: — Лучше уж воровать у крестьян с полей или из амбаров, чем проповедовать им, будто есть бог, тогда как мы оба — и ты и я — отлично знаем, как взаправду обстоят дела…

На этот раз священник не рассердился, он ответил миролюбиво и вполне серьезно:

— Для тебя бога не существует, ты давно не пускаешь его к себе на порог, а меня он сегодня ночью опять навестил…

Алеш Луканц оживился. За последние два дня он почувствовал, насколько постарел этот крестьянский, но очень неглупый в свое время священник. Алеш не рассмеялся, услышав слова священника, а спросил со всей серьезностью, на которую был способен:

— Что, опять ему не спалось? Я имею в виду бога.

— Бессонница мучает его так же, как и меня, — столь же серьезно ответил Петер. — Мы проболтали до самой мессы, обсуждали все дела. И это, парень, вовсе не шутки.

— Я же сказал, что видел его в церкви во время мессы, — вмешался Яка, намереваясь продолжить разговор на эту тему. — Он сидел на скамье один-одинешенек и думал о чем-то своем. У него такая большая борода.

Священник несколько смутился, особенно после слов о бороде, но тут опять заговорил Алеш:

— Что с него возьмешь, раз ему делать нечего! — Он стремился заглушить боль своей израненной души и в шутливом разговоре развеять горечь. Священник чувствовал, что Алеш над ним подтрунивает, но очень хорошо его знал: парень хотя и не верил в бога, зато был искренним и глубоко порядочным человеком. Этот партизан всегда был Петеру намного ближе, чем другие, заходившие к нему в военное время. Именно Алеш связал его с партизанами, за что немцы то и дело грозили ему арестом, а епископ — перемещением по службе, если он не исправится. Что поделаешь — в то время Петер беседовал с партизанами о будущем, за которое они боролись. О религии не говорили. Но когда Петер после войны остался один со своей «церковной кафедрой и исповедальней» Метой, он вдруг начал быстро стареть. Навещал его теперь только Алеш, работавший несколько лет в городе, в долине, да художник Яка, но этот бывал все реже — он стал современным художником, который не мог творить «в существующих условиях» и все больше пропадал в столице. Петера Заврха стала мучить бессонница, читать с лампой ему не разрешалось, да он и с ней-то плохо видел, вот и лежал он в постели, закинув руки за голову и мечтал до тех пор, пока его фантазии не начали переплетаться с явью. И совершенно естественно, что во время этих бессонных ночей повадился приходить к нему его добрый словенский бог, живший, очевидно, где-то в горах близ Урбана и на старости лет страдавший бессонницей, как и Петер Заврх.

— А что ему делать, нашему богу, — сказал художник Яка, — ведь словенский бог уже в те далекие времена, когда наши предки поселились здесь, принадлежал к земледельческому сословию. А с тех пор как вы начали проводить индустриализацию страны, он стал и вообще лишним. Даже погодой ведает теперь не он, а радио, которое сбивает его с толку. Он всегда жил в горах, которые наверняка были ему по душе, так же как и здешние крестьяне — этакие крепыши — из тех, что побогаче. Что ж, ему посещать теперь заседания рабочих советов? Или ходить на собрания правлений и комитетов? А может, возглавить профсоюзы? С крестьянами ему тоже не о чем разговаривать. Вот он и заходит к Петеру поболтать. Как-никак собеседник он довольно просвещенный. Если его вообще интересуют просвещенные люди.

— Умных людей, — сказал Петер самодовольно, — простых, с открытой душой, он всегда любил.

— В самом деле? — Яка даже вскрикнул от удивления, а затем кольнул и священника и Алеша. — До сих пор я был убежден, что бог и правительство любят только широкие массы, самые простонародные. А ты, Алеш, что об этом думаешь? Ты ведь все-таки частица нынешней власти.

Алеш Луканц воевал в свое время не только против оккупировавшего страну неприятеля, но и за установление новой власти, за революцию и готов был за это голову сложить. Но сейчас он почувствовал какое-то смущение — в сердце его не было больше прежнего огня, будто и не боролся он за нынешнюю власть. И все же он приготовился сразиться с Якой. Только его опередил священник Петер:

— Так кажется лишь неглубоким людишкам, дорогой мой горе-художник. Это правда, и бог и власти желают иметь в своем распоряжении широкие массы, а разговаривать они любят с избранниками. Когда бог на Синае хотел передать Израилю свой закон, он не созвал массовый митинг и не открыл собрание избирателей, а призвал на гору Моисея и вручил ему десять скрижалей с заповедями.

— То было давно, — возразил Яка, — тогда он был еще законодателем всей жизни. А теперь он вместе с тобой подтрунивает над социализмом — не правда ли, Петер, признайся!

— Нет, уж если мы с ним критикуем, то по-серьезному, — сказал Петер решительно и, усмехнувшись про себя, обратился к Алешу: — Признайся, Алеш, разве вы сами больше всех не подтруниваете над своей властью? А мы ничего особенного и не говорили, — поспешил он добавить. — Бог сказал только: пусть коммунисты сами попробуют, какова она, власть, и как управляться с массами и решать социальные вопросы. Ведь индустрия не может их разрешить, капиталисты это поняли уже давно, и крестьянам вы уделяете мало внимания, прижимаете их, даже здешних, что живут в горах и таскают всю жизнь корзину за спиной и едва сводят концы с концами.

Художник не дал Алешу возразить, он поспешил спросить священника:

— А моим искусством твой бог не возмущался? Ты не показал ему мадонну, которую я для тебя пишу?

Священник Петер поднял голову и ответил резко:

— Ты ведь, Яка, совсем не работаешь. По-моему, вы, художники, научились жить в свое удовольствие, почти ничего не делая, — но тут же смягчил свой приговор, увидев, как тот задел Яку за живое — тем более что был высказан в присутствии Алеша. — Эту твою божью матерь я не решился показать даже Алешу, а он как-никак коммунист! — И Петер, усмехнувшись, слегка обернулся к Алешу, словно ища у него поддержку. — Он превратил молодую Яковчиху в матерь божию, цветы черешни — в белые облака, а вместо ангелов у него там фабричные и деревенские девчонки из окрестностей Урбана — те, что носят новомодные чулки, сквозь которые просвечивает каждая волосинка.

Священник Петер самодовольно посмеивался. Не заметив, что Алеша бросило в краску при этом новом оскорблении Минки, он торопливо сыпал словами:

— После этого я бы не удивился, если бы он пририсовал Христу у развилки под лиственницами вместо креста корзину за плечами и превратил его в горьянца!

Священник заливался смехом; художник, уже забывший недавние обиды, улыбнулся и язвительно ответил Петеру:

— Попробуем отбросить историю и биохимию и доверимся священному писанию, из которого следует, что бог создал человека по своему образу и подобию. Не знаю, почему не могла быть раем наша милая Крайна, скажем, область между двумя Савами или Савой и Сорой? Ты утверждаешь, что тебя посещает бог? Он наверняка никуда не переселялся. Если вообще он существует, это самый обычный словенский, так сказать, краинский бог. И не было бы ничего удивительного, если бы ты встретил его с корзиной за спиной или застал за ужином у кого-нибудь из крестьян — он запивал бы молоком кусок ячменного хлеба. Здесь его дом, здесь он заканчивает свою миссию.