ОТ ТОСКИ У ЧЕЛОВЕКА ПОРТИТСЯ СЕРДЦЕ,

а у тебя, ты сказала, оно и так никуда не годится. Что поделаешь, каждый рано или поздно должен помереть.

Неподалеку от церкви бывшие партизаны сняли гроб с телеги и поставили его на носилки, которые принес им церковный сторож. Двое партизан подошли с большим зеленым венком, усеянным красными цветами. Малкин венок, который она сама сплела для покойного мужа, сунули в руки батраку Року, потому что больше никого не оказалось рядом.

Перед церковью покойного встретили капеллан и церковный сторож. Малка хотела, чтобы гроб внесли в церковь и там помолились за усопшего. Но партизаны не пожелали войти в церковь и опустили гроб на землю. Поскольку в обязанности капеллана и сторожа вовсе не входила переноска покойников, а женщинам это было не под силу, Рок сказал Малке:

— Что поделать, одному мне гроб не снести. Придется хоронить твоего мужа без церкви.

Так все и было — партизаны отнесли его к вырытой могиле. Один из них произнес надгробную речь. Он вспоминал партизанские годы, когда покойный сделался инвалидом, — события, память о которых стала уже бледнеть. Затем капеллан наскоро прочитал молитву, окропил святой водой покойного, а заодно и живых, стоявших вокруг гроба. Когда капеллан и звонарь отправились в ризницу переодеться. Малка пошла за ними следом — спросить, сколько платить за похороны — партизаны об этом и думать забыли. Капеллан при церкви святой Едрты, человек крепкий и здоровый, не на шутку рассердился, увидев, что она снова принялась рыдать:

— Тебе ли о нем реветь! Конечно, может, ты оплакиваешь инвалидную пенсию, которая у тебя уплыла. — И он с досады прибавил, чтобы ее уколоть: — Миха Хлебш тоже инвалид, восьмидесятипроцентный, если не ошибаюсь. Он, правда, получает немного меньше, чем покойный. Так ты прямо с похорон и ступай к нему. Кто знает, может, и его заберешь с собой в горы.

Она с женской легкостью мигом перестала плакать, утерла два ручья слез, струившихся по ее пухлым щекам, и уставилась на капеллана, словно не веря, что он дает ей такой совет всерьез. Помолчав, спросила:

— В самом деле? И вы думаете, я бы Хлебшу приглянулась?

У капеллана от такой непосредственности кровь закипела в жилах. Теперь он уставился на нее, пораженный, не в силах вымолвить ни слова. Малка догадалась, что насчет Хлебша он сказал ей со злости. Но его праведный гнев не слишком ее огорчил. Она попыталась разъяснить ему:

— Сердце мое никуда не годится, можете пощупать сами. Доктор сказал, если я перетружусь, у меня будет приступ. А жить как-то надо. Мне ведь никто ничего не дает даром, — прибавила она, будто желая в свою очередь его уколоть.

Капеллан, успевший уже переоблачиться, не сплюнул в ответ на ее слова, а лишь резко повернулся к ней спиной и пошел к двери. Не оборачиваясь, крикнул ей с порога:

— Не смей больше приходить ко мне. Иначе звонарь вышвырнет тебя вон. Ты мне ничего не должна.

— Спасибо, — сказала она с благодарностью в голосе. — Да я к вам и так не очень-то собиралась.

— Полянчева, — подошли к ней хоронившие Тоне партизаны, — верно, тебе нечем рассчитаться с нами за то, что мы несли гроб и с почетом похоронили твоего муженька. Хотя и существует хороший обычай — после похорон выпить и добрым словом помянуть покойного.

— Откуда мне взять денег? — воскликнула она. — Если бы он хоть повременил до первого числа… Я ведь просила его, чтобы он потерпел, не умирал. И мне бы тогда было легче. А так я совсем на бобах осталась. — И, чуть подумав, она сказала: — Не мешало бы и в правлении иногда вспоминать про людей, что отдали за страну все, когда она в них нуждалась. Но такого нет. Поэтому я дам вам на литр вина. Человек он был хороший. Ну, а дальше — как хотите. Могли бы еще и за свой счет его помянуть. А тяжелым он не был — вы не очень-то вспотели, пока его несли. Ведь у него не было руки и ноги.

Они ответили язвительно:

— Кому как не тебе знать, тяжелый он был или легкий? А за вино мы и сами заплатим — три года вместе боролись. Уж стаканчик вина он заслужил.

Товарищи повернулись и ушли. Прощаясь с Роком, Малка пожала ему руку.

— Желаю тебе, Рок, успеха, и на обратном пути зайди ко мне.

Она бродила по городу, размышляя, осудят ли ее люди, если она сейчас явится к Хлебшу, или лучше переждать несколько дней. Пусть даже Року удастся выхлопотать пенсию — Хлебш по инвалидности получает наверняка больше. Ей посчастливилось. Хлебш сам ее разыскал.

— Постой, Полянчева! — окликнул он ее, когда Малка сделала вид, будто не заметила его. — Ты что ж, и знаться со мной не хочешь?

— Ах, это ты, Хлебш? — удивилась она. Глаза ее оживились — было очевидно: сам бог посылает ей такую удачу.

— Я, — подтвердил инвалид, переваливаясь с протеза на здоровую ногу. — Зайдем в трактир, там удобнее поговорить.

— Право, не знаю, не грешно ли мне сегодня в трактир!

— Помянуть покойного-то, уж конечно, можно, так я думаю!

И в самом деле за стаканом вина куда легче было беседовать: о том, что он на восемьдесят процентов инвалид, а у нее есть крыша над головой, полоска земли, две лужайки и немного леса, корова, две курицы да кошка. И кроме того, она умеет вести хозяйство и готова заботиться о человеке!

— У тебя горе, — сказал под конец Хлебш, словно зачитывая резолюцию на собрании, — и тебе следовало бы оплакивать мужа, как подобает, это правда. Но правда и то, что нужно жить. Оплакивать его ты сможешь и потом.

Так и будет, согласилась она, а сейчас, если он и впрямь решился, им нужно зайти к ее знакомой, у которой есть ручная тележка.

— Мне она ее одолжит и мы перевезем твои вещи ко мне, конечно, так, чтобы не особенно попадаться людям на глаза.

— Постараемся, — ответил он, — ну, а если хотят, пусть себе почешут языки.

— Лишь бы ты был мною доволен, — сказала она, прикидываясь озабоченной, — о покойном я пеклась до самой его смерти. И ведь я любила его. Он никогда на меня не жаловался, еще благодарен мне был.

— Ну конечно, а как же иначе! — воскликнул Хлебш. — Еще бы он не был благодарен!

— Ведь не вдруг найдешь женщину, которая вышла бы за инвалида и заботилась о нем, — скромно похвалилась Малка.

— Конечно, не вдруг, — согласился Хлебш. — Я когда-то разговаривал с покойным, и он тебя вовсю нахваливал, я даже ему позавидовал. Холостяцкой жизни я хлебнул вдоволь. Хватит с меня! Только, чтобы тебя не смущало, — добавил он, — пенсия моя будет поменьше, чем у твоего покойного мужа.

Она ответила великодушно:

— Ну, чего там! Хотя, конечно, жаль, что ты не стопроцентный инвалид. Я так думаю: раз тебя все равно задело, пускай бы немного покрепче, тебе бы это уже не повредило, а на пенсии еще как сказалось. Да что поделаешь, — чуть приметно вздохнула она, стремясь показать свою мудрость и сочувствие, — не все поля одинаково плодородны, и не все коровы дают одинаковые удои. А жить-то надо!

— Да, жить надо, — вздохнул и он, — и тебе и мне. Думаю, вместе нам будет легче, чем врозь.

Она зашла к знакомой, взяла у нее тележку и принялась наводить порядок в чердачной комнатенке Хлебша: каждую мало-мальски стоящую вещь брала с собой — мол, на что-нибудь пригодится.

— Ну а теперь пошли! — сказал Хлебш, когда они все разобрали. — И, как говорится, в добрый час…

— Хорошо бы так оно и было, — ответила она со вздохом.

Звонарь в церкви на Урбане подумал и решил еще разок-другой легонько ударить в колокола, но потом вдруг разозлился: «Неужто я и вправду буду полдня звонить по покойному партизану! Верно, он был еще и коммунистом! Может, и не хотел вовсе, чтобы по нем звонили, да и жене его тоже все равно, звоню я или нет. И священник Петер не станет следить по часам, сколько времени я звонил».

И правда, священник не смотрел на часы, он шагал, торопясь изо всех сил, погруженный в свои мысли, которые трудно было передать словами, и его спутники тоже вряд ли смогли бы выразить то, что думали. И все же после длительного молчания между ними завязался