Было время, когда она вызывала у меня жалость, сейчас я жалел ее иначе, чем раньше, при немощном муже: теперь она была сломлена и растоптана и потому вызывала у меня боль.

— О господи, несчастное мое дитятко, что ты натворил? — простонала мать и заломила руки, как в церкви, призывая господа на помощь.

Хана прекратила свои урезонивания.

Я был бы самым счастливым человеком на свете, если б не было у меня никаких дел с Топлечками, с их землей, ничего больше не пожелал бы я себе, если б это было возможно. Но это было невозможно: ливнем и градом обрушилось все на мою голову. И избежать этого было нельзя. Правда, пока никто не обращал на меня внимания, как будто меня тут и не было, но я себя чувствовал так, словно скакали по моему собственному телу.

Здесь послышался плач младенца — она всегда подавала голос некстати, впрочем, может, она и прежде кричала, да только никто не слышал. Я опять подумал о своей матери — не могу передать тебе охвативший меня ужас. Топлечка умолкла, прислушалась, потом стремглав бросилась к себе и выскочила обратно с ребенком на руках. Она несла малышку в одной руке, будто хотела кому-нибудь передать или швырнуть, она была страшной, глаза безумно сверкали, взгляд блуждал по комнате, похоже, все смешалось у нее в голове; малютка орала во всю мочь, сучила ножками и совсем раскрылась. Рудл вскочил, никто не успел ничего сообразить, как дверь отворилась, в комнату влетела Туника — и откуда она взялась? — выхватила у матери ребенка и, крикнув: «Вы с ума сошли!.. Могли бы потише!», выбежала вон из горницы.

— Куда только Францл смотрел! — вздохнул Рудл, вспомнив покойного брата.

— Забыл, что ли? — обрезала его Топлечка. — Сами меня повесили ему на шею. А что я от него видела?..

И вновь пошли стенания, которые были мне знакомы и на которые я научился не обращать внимания, однако все прочее, происходившее на глазах у родственников и моей матери, казалось мне жутким. К Топлечке теперь у меня не было жалости, она вызывала ужас. Сердце у меня разрывалось на части, не могу передать, как мне было жаль ребенка, мой ужас усугубляло присутствие Туники.

В эту ночь у меня пропало желание стать хозяином Топлековины. Хана уговаривала меня пойти к Михоричу и потолковать с ним о Зефе и о земле, но я никуда не пошел: ни за какие деньги не хотел я слышать еще раз вопли на Топлековине, я дрожал всем телом, вспоминая о Зефе и о девочке, кричавшей у нее в руках, когда она готова была в кого-нибудь ее бросить. Хана и ее земля с каждым днем становились мне все более чужими, а в доме не смолкали вопли и причитания Зефы, насмешки и оговаривание Ханы, были постоянно заплаканные глаза у Туники, и в довершение ко всему ребенок орал дни и ночи напролет, словно вообще никогда не спал.

Мать у нас больше не появлялась, зато зачастили Марица и Ольга, чего прежде не случалось; они приходили в кухню или в хлев, туда, где возились девушки, пережидали, если случалось напороться на Топлечку, и затягивали каждая свою песню. Ольга морщилась на телят или поросят — зимой мы их брали в дом, в тепло, — а то кружилась по кухне и верещала, что вот у них, у Топлеков, всего вдоволь, а вот мы, Хедлы, дескать, всего лишились при пожаре.

— Легко вам, у вас все есть, а мы еще долго не сумеем встать на ноги. К вам иначе свататься будут.

Словом, они без умолку стрекотали, хоть святых выносила я исходил злобой.

А потом Марица, которую, видно, заставило посерьезнеть приближавшееся замужество — она даже перестала улыбаться, — раздумчиво сообщила:

— Хрватовы говорят, что нечего дальше оттягивать, да и мать согласна. А вы еще чуть подождете, вам можно, а нам больше некуда.

Я призадумался над тем, почему это Марице больше некуда ждать, и хмыкнул, представив себе Хану.

— Южек, — попросила меня Марица, — вы бы с Ханой не пошли ко мне шафером и подружкой, а, Южек?

На это я ничего не мог ей сказать, промолчал. Но не такова была Хана. Она рассмеялась и громко, чтоб услышала Топлечка, бухнула:

— Или я венчаться пойду и получу землю, или шиш под нос! Мне да в подружки идти, чтоб коровы по всей Гомиле хохотали? — И никак не могла угомониться в своем веселье.

Она сказала правду, и Марица от нее отвязалась. Но тут ей пришло в голову, что на эти роли вполне годимся мы с Туникой — не поймешь, чего вдруг ее озарило.

Хана и тут захлебнулась от смеха.

— Чтоб он и третью, Тунику!..

У меня язык не поворачивается сказать, а она все назвала своими именами, она, как кобыла у священника, была лишена всякого срама: и меня в краску вогнала перед сестрами, да и перед Туникой — та выдернула руки из ведра, отряхнула их и вышла из кухни, я побагровел.

— Хана! — готовый растерзать ее на части, я в присутствии сестер лишь сверкнул глазами; вид у меня, правда, наверное, был угрожающий, потому что она бросила горшки и, хотя и с улыбкой, выскочила вон.

Сестрам я ничего не обещал, но себе поклялся: на свадьбе Марицы меня не увидят.

О, если б меня в самом деле там не видели! В ту пору мы могли бы со старым Муршецом клепать и готовить косы, по всей Гомиле пронесся б аромат сена, жевали б мы с ним на обед и ужин свои лепешки… Эх, да все опять по-другому пошло!

Сестрам моим в конце концов удалось уговорить Тунику стать подружкой невесты, так что в то злосчастное воскресенье, когда Марица шла под венец, ее с самого раннего утра не было дома.

Поначалу все было нормально, как обычно бывало зимним воскресным днем. Я пристроился в кухне, там было потеплее, возился с корзинками, заплетал, подвязывал и то и дело поглядывал на Хану, хлопотавшую у очага и стряпавшую — после сретенья она заметно потолстела, — и, не меньше трех раз слышал, как Топлечка спускалась в погреб. Ну и вот, в сумерках, ближе к вечеру, послышались звуки гармоники Чрнка и скрипки Шмигоча. Я переходил из комнаты в комнату, но музыка заполняла все кругом, куда ни кинься, в любом углу слышны были возгласы сватов и задорные песни.

Засветло я подбросил корма коровам, помог Хане накормить свиней и отправился к себе, метался по тесной комнатке между забранным решеткой окном и кроватью, как медведь в клетке, слушал музыку, песни, крики подгулявших гостей, а потом, как был в одежде, улегся спать.

Пришла Хана и, наклонившись надо мной, нашла мою руку, которую я держал на груди, и с силой — мне такое в голову не приходило — положила себе на живот.

— Чувствуешь?

Я только отодвинулся.

— Чего отодвигаешься?

Я вздохнул.

Вздохнула и она.

И велела мне раздеться.

Поначалу мне не хотелось, чтобы она оставалась, но я уступил ей и позволил себя раздеть. В те зимние ночи после святок всем-то у меня была полна голова, только для Ханы в ней не находилось места. Угнездилось во мне что-то, что выводило меня из равновесия, все чаще и чаще прорывался у меня гнев. Гнев оттого, что мои ровесники, ребята, могут развлекаться, а я лишен возможности к ним присоединиться; тоска и грусть оттого, что дома у Хедлов пируют, а я сижу здесь, у Топлеков, поедом ем себя и не хочу, не смею выйти к людям. Я злился на своих домашних — из-за них я попал в такую передрягу, и чувство жалости к себе возрастало.

Перед уходом Хана распахнула окно, и звуки свадебного пира донеслись до меня столь ясно, как если бы пировали под самым моим окном.

— Какая светлая ночь! — воскликнула она, вдыхая полной грудью свежий воздух. — Все белое и словно искрится!

Словно на заре проснулась!

Опять послышались крики, казалось, на той стороне нарочно нас поддразнивали.

— Закрой! Простудишься! — сказал я. А она в ответ:

— Это Палек! Палек, он сватом вместе с Туникой!

— Пропади ты пропадом, да затвори! Какое мне дело до Палека!

Она закрыла окно и ушла — спать, а мне уснуть не удавалось: я вертелся, крутился на постели, с головой укрываясь одеялом, но сон ко мне не шел.

Потом, было уже довольно поздно, мне захотелось пить, из-за этой проклятой жажды я оделся, собираясь пойти в погреб за вином. У Хедлов пьют, Топлечка вот напилась, почему бы и мне не причаститься! Оделся я, значит, и натянул не будничный, а праздничный костюм. А в погреб не пошел, потому что, выйдя в сени, заметил свет у Топлечки в каморке. «Проклятая, — бурчал я про себя, — подавись ты и вином и землей своей! Чтоб ты раз и навсегда ею подавилась!» Тихонько отворил я входную дверь, быстро прикрыл ее за собой и по скрипевшей при каждом шаге снежной целине направился к ярко освещенному дому, где пир шел горой.