«Сессии Верховного Совета (два раза в год) проходили чинно и спокойно. Доклады носили чисто формальный характер, прения не вызывали никаких эмоций. Депутаты дремали, читали газеты... Я по обыковению высиживал в зале лишь до первого перерыва. Сидеть дальше не хватало ни духу, ни сил...»

Влияние и власть Подгорного основывались на его личных контактах с Брежневым и на поддержке членов ЦК от Украины. Академик Чазов даже считал, что Подгорный подкапывался под Леонида Ильича. Когда Брежнев заболел и оказался в больнице на улице Грановского, туда без предупреждения приехал Подгорный, который прежде мало интересовался состоянием здоровья генсека.

Чазов решил, что Подгорный хочет увидеть больного Брежнева, чтобы рассказать товарищам по политбюро о плохом состоянии генерального секретаря. Евгений Иванович Чазов возразил – посещения могут пойти во вред пациенту.

– Ты что, председателя президиума Верховного Совета СССР не знаешь? – разозлился Подгорный и пригрозил: – Не забывай, что незаменимых людей в нашей стране нет.

Евгений Иванович держался твердо, знал, что интересы пациента номер один важнее всего:

– Николай Викторович, я должен делать все во благо пациента, для его выздоровления. Сейчас ему нужен покой. Ни я, ни вы не знаем, как он воспримет ваш визит. Он может ему повредить. Если политбюро интересуется состоянием здоровья Брежнева, я готов предоставить соответствующее заключение консилиума профессоров.

Чазов так и не пустил Подгорного в палату. Тот вынужден был уехать. Надо полагать, впоследствии Чазов поведал этот эпизод со своими комментариями Леониду Ильичу и нашел в нем благодарного слушателя.

Леонид Ильич жаловался Замятину на Подгорного:

– Уже на охоту собрался, а тут Николай позвонил – мне надо с тобой поговорить. Ну, вот теперь сядет рядом и будет брюзжать, пока я не выдержу и не скажу: «Хорошо, Коля, я это сделаю...»

Виктор Гришин рассказал в своих воспоминаниях, что на юбилее одного из секретарей ЦК говорили больше о Брежневе, чем о виновнике торжества. Да и сам юбиляр, произнося тост, восхвалял Леонида Ильича. Вдруг Подгорный вскипел:

– Леня, как ты можешь терпеть такие славословия в свой адрес?! Почему ты не прекратишь это восхваление?! Ты знаешь, как я к тебе отношусь. Я готов за тебя подставить грудь под пули, но я не могу видеть, как ты поощряешь возвеличивание себя.

Брежнев недовольно возразил ему:

– Ничего предосудительного в этом нет. Товарищи хотят и могут высказывать свое мнение, свою оценку деятельности любого из нас. Что ты, Николай Викторович, всегда чем-то недоволен?

Подгорный стал вести себя осторожнее.

2 апреля 1974 года умер президент Франции Жорж Помпиду. Он тяжело болел, но исполнял свои обязанности до последнего дня. За две недели до кончины он приезжал в Советский Союз и встречался с Брежневым в Пицунде. Советскую делегацию на похоронах Помпиду возглавлял Подгорный. С ним захотел встретиться американский президент Никсон, который тоже приехал в Париж. Он разместился в резиденции американского посла и пригласил Подгорного к себе.

Когда советник-посланник Всеволод Леонидович Кизиченко (второй человек в советском посольстве, он впоследствии описал эту историю) доложил Подгорному о приглашении Никсона, реакция была агрессивно-негативной:

– Зачем он мне нужен? Если хочет, пусть сам приезжает ко мне в посольство.

Напротив кабинета посла была комната, оснащенная оборудованием, защищающая от прослушивания. После ужина там собрались Подгорный, его помощник по международным делам Вадим Васильевич Кортунов, советский посол во Франции Степан Васильевич Червоненко и Кизиченко.

Посол и советник-посланник пытались внушить Подгорному, что предложение о встрече нельзя отклонять. Николай Викторович продолжал сопротивляться:

– У меня нет поручения встречаться с Никсоном. Да и мне ехать к нему в американское посольство унизительно.

Подгорного уговорили запросить Москву. Уже за полночь составили шифровку. Рано утром пришел ответ за подписями Брежнева и Косыгина: «Николай, тебе следует встретиться с Никсоном».

Договорились, что Никсон пригласит Подгорного пообедать. Но тут выяснилось, что в полдень американский президент должен улетать. Тогда договорились о завтраке в восемь утра. Подгорный опять был недоволен: слишком рано, перенесите хотя бы на полчаса. Американцы согласились.

Осмотрев уже накрытый стол, Ричард Никсон с деланым возмущением спросил:

– А почему нет икры?

И сочувственно сказал Подгорному:

– Они здесь не знают, что в Москве привыкли есть икру.

– Да нет, – ответил Подгорный, – на завтрак у нас икру не едят.

– Конечно, простой народ этого себе позволить не может, но вы-то в Кремле ее едите.

Американский посол приказал немедленно принести икру. Никсон напутствовал убегавшего официанта:

– Только не иранскую, а русскую!

Принесли большую вазу с черной икрой, к которой никто, впрочем, не притронулся. За исключением Никсона и Подгорного остальные вообще ничего не смогли есть. Переводчику в принципе опасно что-то класть в рот, а остальные записывали слова двух президентов, стараясь ни слова не упустить.

Впоследствии советник-посланник Кизиченко пытался понять: почему Подгорный хотел избежать встречи с американским президентом? Предположение, что Николай Викторович не был готов к разговору с Никсоном, кажется наивным. Скорее, Николай Викторович чувствовал себя не настолько уверенным, чтобы самостоятельно, без согласования с Брежневым вести переговоры с главным противником Советского Союза.

А в политбюро поговаривали: «...нам не нужно два генеральных секретаря». Почва для отставки Подгорного была подготовлена.

По словам Замятина, Подгорный был человеком злым, самолюбивым и амбициозным. Гонора оказалось так много, что сторонников у него не нашлось.

Брежнев сменил руководство на Украине, поставил в Киеве своих людей, недолюбливавших Подгорного. Новый первый секретарь Владимир Щербицкий сам немало натерпелся от амбициозных придирок Николая Викторовича.

Руками украинских секретарей Брежнев и снял Подгорного. Причем его вывели из политбюро прямо на пленуме ЦК. Для Николая Викторовича это было как гром среди ясного неба. Обычно Брежнев хотя бы перед самым заседанием предупрежал очередную жертву. С Подгорным поступили совсем бесцеремонно.

24 мая 1977 года на пленуме ЦК, собранном для обсуждения проекта новой конституции, первый секретарь Донецкого обкома Борис Васильевич Качура внес предложение совместить посты генерального секретаря и председателя президиума Верховного Совета.

Подгорный не поверил своим ушам. На политбюро это не обсуждалось. Ошеломленный Николай Викторович спросил сидевшего рядом Брежнева:

– Леня, это что такое?

Леонид Ильич, как ни в чем не бывало, ответил:

– Сам не пойму, но видно, народ так хочет.

В реальности эта операция готовилась заранее. Кандидатуру Качуры Щербицкий предложил со смыслом – сравнительно молодой партийный секретарь, который представляет известную всей стране шахтерскую область. И не выходец из Днепропетровска. Щербицкий же попросил своего помощника Виталия Врублевского написать Качуре текст выступления. В спецсамолете по дороге в Москву украинские секретари открыто обсуждали предстоящее смещение Подгорного.

Николай Викторович пытался что-то сказать, но председательствовавший на пленуме Михаил Андреевич Суслов не дал ему слова:

– Ты посиди, подожди.

Идею донецкого секретаря поддержали другие члены ЦК. Один из них предложил:

– И освободить товарища Подгорного от должности председателя президиума Верховного Совета.

Зал зааплодировал. Подгорный по привычке хлопал вместе со всеми. Очевидцы говорили потом, что на него жалко было смотреть.

Суслов зачитал подготовленный заранее проект постановления:

– Первое. В связи с предложениями членов ЦК КПСС считать целесообразным, чтобы генеральный секретарь ЦК КПСС товарищ Брежнев Леонид Ильич одновременно занимал пост преседателя президиума Верховного Совета СССР.