В суде Джейми с любопытством взирал на странно одетых господ и вопросов не задавал, хотя полный их перечень и без того высвечивался на вытянутом лице. Его дядя, как будто, знал каждого здесь: с кем-то здоровался за руку, кому-то по-деловому кивал и обменивался парой фраз. Опускал взгляд на племянника и всегда на вопросы о нём отвечал как-то по-разному: то смена подрастает, то одумался, да, а как ты хотела (это сказано было длинноногой мисс, благоухавшей фиалками), то сослали, мол, в назидание… Уважали здесь дядьку. Вот отец брал его на съёмочную площадку, так там то же столпотворение было, но ему все либо кричали: «Когда вернёшь обезьянку?», либо просили в долг, либо гнали: «Уйди, не мешай!» Джейми спросил потом, что за обезьянка, из лаборатории или зверинца — он смотрел на днях передачу, там показывали шимпанзе в научном центре… Отец отмахнулся, сказал, это глупый вопрос.

Сейчас под шумок, уличив подходящий момент, он задал тот же вопрос Алану.

Тот, не оборачиваясь, ответил:

— Пятисотфунтовая купюра. Так же, как двадцать пять фунтов — пони [1]. Кому задолжал?

Тот начал отнекиваться.

— Вот и правильно. — Алан, до того не соизволивший ни разу замедлить шаг, резко остановился посреди коридора, встал на одно колено, будто рыцарь перед владыкой, и, проникновенно глядя мальчишке в глаза, произнёс тем самым не терпящим возражений тоном: — Никогда никому не давай в долг. Пусть сами выкарабкиваются. И никогда ни у кого денег в долг не бери. Будь сильнее обстоятельств. А теперь посчитай, сколько пони в одной обезьянке.

И пока Джейми морщил лоб, Алан припустил в следующий зал за углом, где, будто фокусник из шляпы, доставал документы из кейса, один за другим, и чем толще становилась пачка, тем яростнее седобровый дедуля хватался за сердце и носовой платочек.

— Шестьдесят процентов, — триумфально бормотал Алан Блэк себе под нос полчаса спустя, покинув зал. — Нулевой налоговый вычет им, а не шестьдесят, мать их, проц… а, ты ещё здесь! — Он чуть не споткнулся о Джейми. — Ну, чёрт с тобой, пошли мороженого треснем!

— Бабушка говорит, что слово на «ч» очень плохое, — назидательно молвил племянник.

— А я говорю, что такие зануды, как ты, остаются в итоге без мороженого. Спасибо можешь бабушке передать.

— Двадцать пять, — буркнул тот, когда Алан взял себе кофейный рожок у мороженщика на углу.

— Ну, здравствуйте, — фыркнул Блэк, сразу смекнув, что мальчишка выдал наконец решение арифметической задачки. — А пять откуда? На откат, что ли? Еврейская логика. Ты давай посчитай получше, — велел он, откусив от вафли с таким хрустом, что у мальчика потекли слюнки.

Тот посчитал и сконфузился:

— Двадцать…

От рожка к тому времени остались рожки да ножки.

— Ну наконец-то! Чудище, ты как считал?

Выяснилось, что балбес послушно складывал двадцать пять плюс двадцать пять плюс двадцать пять и так далее. Пришлось срочно учить его умножать на десять (а потом, смотри, ещё на два — делов-то!). Джейми сопел, и внимательно слушал, и в конце концов Блэк премировал шкета мороженым на его вкус (сливочное с «Нутеллой», что за безвкусица!). Думал, где отобедать, но тут позвонила Мэйв (хвала господу!) и объявила, что освободилась.

Вот и славно. Оставалось лишь отвезти мелкого на вокзал — и пусть катятся себе в Слау.

[1] Британский сленг. £25 — pony, £500 — monkey.

Сцена 40. Anywhen

В Турбинном зале Tate Modern обосновалась какая-то предметно-ориентированная инсталляция: по залу плавали надувные серебряные рыбы, на широком экране сменялись морские и пустынные пейзажи. Посетители без зазрения совести разлеглись прямо на полу и созерцали уходящий вдаль потолок.

— Последуем их примеру? — предложила Нала, почти без вопросительных интонаций.

Алан с гордостью запрокинул подбородок.

— Ты всерьёз полагаешь, я из тех, кто следует примеру?

Но она уже опустилась на светлый полированный кафель, напоминающий ледяную поверхность катка, и потянула его за собой. Алан не поддавался, затем поскользнулся и с достоинством сделал вид, что передумал, едва не рухнув прямо на неё.

«Пальто придётся отдать в химчистку…» — пронеслось в голове.

Пол слегка отдавал горькой хлоркой; полумрак, призванный погрузить в медитацию или дать глубже прочувствовать авторский замысел, раздражал: на свете, что ль, экономили? Сопящие рядом зрители раздражали вдвойне.

Он хотел было встать, но девушка потянулась и как-то легко, ненавязчиво пригладила его волосы.

Алан взглянул на неё и остался на месте.

— Знаешь, что бы сейчас подошло под настроение? — спросил он и тут же ответил: — Твой гимн.

— Это можно устроить.

Нала вынула из рюкзака телефон и беспроводные наушники, один протянула ему.

И вот она — та самая песня, вызывающая у Блэка одновременно испанский стыд за примитивные напевы и первобытную тягу к ним же.

В полутёмном атриуме, полном живых теней, мелодия воспринималась глубже, масштабнее — взывала к разрозненным чувствам принадлежности и отчуждённости. Отчуждённости от царившего вовне шепотливого мрака, от силуэтов, сверкавших экранами смартфонов и шмыгавших носом. Общности — с самим собой, собранным по крупицам в противовес этому миру: со своим телом и мыслями, с вереницей вынашиваемых планов, с амбивалентной личной стратегией. А ещё — как ни странно — с этой девчонкой по правую руку: голова на его плече, дужка очков мерцает в неровном свете, жемчужина наушника шипит будто майский жук. Пальцы находят его ладонь, чертят узор — он зеркально его повторяет. Отстукивает азбуку Морзе вслед за гитарным боем — не потому, что имеет такую привычку, просто угадывает, что это уместно. И пытается вспомнить перевод с португальского — но затем соглашается, что смысл, в сущности, не важен. Важна атмосфера. То самое Anywhen. [1]

— Хочешь послушать ещё одну песню? — спрашивает Нала.

У неё дескать есть в запасе инструментал прямо под инсталляцию.

Он отказался: довольно с него экзистенциальной лирики. Неспешно поднялся и заявил, что пойдёт на третий уровень изучать картины Джорджии О'Кифф, благо не каждый день встретишь их в Лондоне.

***

Выставка Алану понравилась — не столько самими работами, сколько возможностью прогуляться, посмотреть красочные картинки, размышляя при этом совсем о других вещах.

Изредка он снисходительно делился впечатлениями. Полотна с изображением растений разглядывал, лукаво наклонив голову, но не стал вслух подмечать явный сексуальный подтекст в бархатных складках крупноформатных розовых лепестков, будучи уверенным, что не один зритель до него уже прошёлся по этой теме. Техасские черепа напомнили ему факты из собственной биографии, которые никогда не имели место — признавай Алан реинкарнацию, наверняка бы решил, что в прошлой жизни он скакал с бандой гангстеров по прериям Дикого Запада.

Он даже несколько расстроился, когда Нала уточнила, что художница рисовала не в Техасе, а в Нью-Мексико, и отпустил какую-то шутку про Уолтера Уайта, чтобы это скрыть.

Урбанистические пейзажи понравились ему контрастом и геометрией. Настолько, что Алан всерьёз подумал заказать в кабинет репродукцию «Городской ночи».

Забегая вперёд — именно так он и поступил.

— А вот и флагман выставки — знаменитое полотно Jimson Weed, White Flower No. 1, — объявил Блэк, пародируя экскурсовода, — прямиком из Арканзасского музея искусства, который приобрёл его за сорок четыре с половиной миллиона долларов на аукционе. Скажи, Нала, какие мысли и чувства вызывает у тебя простенький белый цветочек, провисевший несколько лет в столовой Белого дома?

Он так настойчиво подчёркивал слово «белый», что девушка не сдержалась и честно (но не без капли кокетства) ответила:

— Белую зависть.