— Да вот… Ошибка дилетанта. Мой эксплойт оказался живучее, чем я предполагал. Всякий раз, как она заходила в сообщения, он воскрешался будто феникс из пепла.

— Так-так… — Алан потёр руки. — Неси сюда ноутбук.

Но Ривз, вопреки ожиданиям, заартачился.

— Ноутбук не отдам. — Он резво подскочил к сумке и вцепился в неё обеими руками. — Пойми, Блэк, я тебя уважаю и всё такое, но мой ноут — моя… моя…

Он завис в поисках нужного определения, что позволило Алану перехватить инициативу.

— Всё понятно. Вояж отменяется. Собирай вещички и топай в подвал. И надень, наконец, штаны.

Томми не успел и пискнуть, как теперь в самом деле оказался заложником. Долго размышлять Алану было некогда: его ждали дела. Так что он наскоро прикинул, что человек с бэкдором во всю подноготную Меррис нужен ему под рукой — хочет он того или нет. В конце концов, не то чтобы у него имелся выбор, правда?

И, конечно же, Алан ещё не выжил из ума, чтобы оставлять постороннего в доме в своё отсутствие.

Про Ривза он даже не знал, что и думать. Разве что тот полный осёл. Парень мог взломать любое устройство, сайт, секретную базу, а сам сидел при этом без единого пенни в кармане, питался лапшой быстрого приготовления, плоской тестообразной субстанцией, за которую, при малейшей попытке назвать её пиццей, любой итальянец смело мог бы подать в суд, — и запивал всё это пивом и энергетиками.

Сродни курочке, несущей золотые яйца, — и пускающей их на омлет.

Алан запер подвал, спустился в гараж, нехотя завёл мотор. Подумал, не взять ли такси, и какому греху сподручнее уступить в глазах тётушек и священника — растрате средств на таксистов-эмигрантов или классической гордыне, что сподвигла явиться на транспорте премиум-класса.

Да, эти старые дуры наверняка голосовали за Brexit…

Рассудив, что на чём бы он ни пожаловал, хоть на личной машине премьера, он всё равно станет объектом пересудов, Алан выехал из гаража навстречу своей погибели.

Одно было хорошо: в воскресенье никаких пробок на выезде из города. Но ему всё равно пришлось чуть не на час застрять в полиции (да-да, проклятый график «каждые семьдесят два часа»!): вчера задержали каких-то несогласных с выходом из ЕС, желавших провести очередной митинг, но как-то вяленько и в малом количестве, так что все были погружены в фургон и провели бурную ночь в участке. Теперь их по очереди отпускали и нарочно не обращали внимания на элегантно одетого господина в замшевом пальто, который явно торопился. Он, конечно же, пробовал говорить с дежурным. Пробовал делать звонки — но выходной день работал против него. Тогда он решил поступить нетипично: дождаться своей очереди без драмы. В конце концов, он хотел в тишине поразмыслить о событиях прошлого дня. О своей таинственной новой знакомой — и чудаковатом старом знакомце.

Да и на торжество, по большому счёту, не слишком уж торопился.

И тут, как назло, копы зашевелились. Вспомнили про него, протянули журнал.

Закон Мёрфи.

***

Родной особняк в Слау напоминал пряничный домик и с каждым последующим посещением казался всё крошечнее, игрушечнее — так, что было невозможно поверить, что столь безобидный домишко может ранить так больно.

В нём теплилась душа старого пианиста, которого заставляли играть церковные гимны часами, будто он кабацкий тапёр. Сам дом был довольно большой (тем паче для одинокой женщины), с садом, где плющ и лаванда конкурировали за внимание с облезлыми гномами. А внутри…

Цветы. Цветы повсюду. Обои — цветочные. Занавески — цветочные. Скатерти, подушки, салфеточки, натюрморты, даже чёртов плед на диване — весь в мелких розочках, будто хозяйка впала в ботанический экстаз и провозгласила: «Да будет флора!»

Таким этот дом раньше не был. Во всяком случае, при отце.

Не говоря уж о том, что теперь в каждой комнате обречённо повис аромат благовоний. И в каждом углу — по распятию. Даже в уборной, аккурат против мятного керамического трона с гортензией на бачке.

«Иисус видит, как ты стараешься…» — пробормотал Алан, дёрнув за шнурок слива и пожалев, что не справил нужду где-нибудь на заправке.

Сполоснул руки, прошёл в гостиную, где посреди столиков и стеллажей сплошь в фарфоровых куколках Peggy Nisbet и Leonardo Collection были стратегически расставлены кресла средней степени жёсткости и антикварности. Алан по-прежнему поглядывал на них искоса и не торопился приземляться ни в одно из них (в ушах звенел голос четвертьвековой давности: «Куда лезешь, несносный мальчишка! Запачкаешь гобелен!»).

В кресле у окна обнаружился священник. Он тепло приветствовал гостя, осведомился, удаётся ли посещать столичную церковь (ах, какой замечательный готический антураж у церкви Непорочного Зачатия на Фарм-стрит! Возрождение в его непревзойдённой красе! Я вам, право, завидую, хоть зависть и считают грехом…) и добавил, что его мать — истинное украшение прихода. Такая добросердечная, такая талантливая. Сочиняет стихи, пишет рассказы и щедро жертвует вдовам, сиротам и беднякам…

— Святая женщина, мистер Блэк. Но не буду задерживать. Она вас ожидает.

Мать в будуаре показывала своим великовозрастным сёстрам старенький фотоальбом, а те обсуждали, как на заре семидесятых увлекались макраме. Тётя Мэйв — в своих вечных очках на цепочке, как будто постоянно читала Евангелие мелким шрифтом. Тётя Бернис — с такой тонкой талией и толстым голосом, что аж делалось страшно. И тётушка Кэролайн — двоюродная бабуля, которая всегда выглядела так, будто только что вышла из исповедальни и осуждала всех даже за то, что дышат чересчур дерзко. Сейчас она сидела на диване в окружении не менее полудюжины подушечек, одну из них положив на колени, и распекала своего кота, «облезлого проказника без Христа за душой». Кот был повинен в том, что сожрал её пилюли «от сердца» — рецептурные и дорогие. Тёти наперебой охали, но всё больше над собственными репликами, толком друг друга не слыша.

А у туалетного столика, сложив руки в замочек, в позе писающего ангелочка застыл восьмилетний мальчуган, внук тёти Мэйв. Значит, родители вновь укатили куда-нибудь на Ривьеру и сбагрили мелкого бабушке. Алан одновременно сочувствовал ему и насмехался: с одной стороны, он понимал Джейми, благо сам пережил немало «приятных» минут в компании всех вышеобозначенных тёть, когда родители в очередной раз бросали его на произвол судьбы. С другой стороны, он отмечал, что для своего возраста мальчик слишком уж туповат в сравнении с ним: интересов толком никаких, вечно торчит в телефоне, социальные навыки на уровне дошкольника.

Алан поздоровался с мамой. Та не сразу оторвалась от своего занятия и подняла на него взгляд — а когда наконец заметила сына (оглядев его с таким видом, будто ей не сразу удалось вспомнить, кто перед ней), то первыми её словами стали:

— Ах… наконец-то изволил явиться. Надеюсь, ты хорошо помыл руки, Алан. Октябрь — самый пик ОРВИ.

Далее последовала содержательная лекция на тему, как избежать осенней простуды, как следует питаться, как одеваться и повышать иммунитет. На самом интересном месте Лериссу прервала Бернис, словами: «А где же наша голубка Элеонора?»

Ну вот, началось…

— В отъезде, — сказал Алан. — По работе. В Америке.

— Одна? Ты позволил ей уехать так далеко… без сопровождения?

Тётя Бернис покачала головой с укоризной, а почтенная старушенция тяжко вздохнула со своего подушечного насеста и добавила:

— В наше время мужья никогда не отпускали так легкомысленно женщин одних. Особенно в Америку. Бога они не боятся за океаном. А уж этот их Трэмп…

Она так и сказала, «трэмп» [1], и добавила пару нелестных комментариев относительно его дебатов на прошлой неделе.

— По мне так уж лучше пусть победит Трамп, чем эта, как её, Клинтон, — баском возразила Бернис.

— Вот именно, — подтвердила Мэйв. — На посту президента женщинам не место.

С этим Алан был отчасти солидарен. И, к тому же, рад, что разговор свернул на другую тему. Но за столом ему предстояло возобновиться.