— Как тебе песня? — лениво спросил он, откинувшись в кресле в гостиной. На самом деле, не кресле даже, а бескаркасном мешке, заполненном какой-то дрянью. Из тех, что любят закупать во всякие «креативные пространства, призванные стимулировать воображение за пределами коробки и мотивацию». Но — чёрт возьми — удобном.
— Песня… — повторила девушка, отложив альбом, которому в тот день так и не выпало пополниться очередным шедевром, — она очень похожа на тебя, Алан. Сразу скажу: я не фанат классического британского рока и тяжёлой музыки. Предпочитаю что-нибудь более амбиентальное и философское. А от Private Investigations я неоднократно ожидала смену ритма на более бодрый, мажорный, взрывной. Но этого не произошло. Как и с тобой: ты напоминаешь натянутую струну, снаряд, готовый вот-вот разорваться, балансирующий на грани, но никогда с неё не сходящий. Ты умеешь обманывать ожиданием, им же сажать на крючок. В каком-то смысле это делает тебя опасным.
Алан слушал не перебивая, испытывая одновременно гордость за свой черновой психологический портрет и раздражение, что его раскусили.
— Ну, знаешь, твой гимн не менее зануден и… скажем так, этничен, — ответил он, пряча усмешку. — Эдакие Gypsy Kings местного розлива.
Нала оторвала взгляд от солнечного зайчика на потолке.
— Ты до конца его слушал?
— Вот ещё, — заявил тот с явным высокомерием.
— А ты всё же послушай.
Девушка перекувырнулась через голову, соскочила с дивана и сняла телефон с зарядки. Открыла Spotify, пролистала до нужной мелодии.
— Иди ко мне. — Она указала на диван. — Ложись сюда.
Сама устроилась в изголовье, сидя, и положила его голову себе на колени. Нажала play.
Алану эта ситуация напомнила сеансы психотерапии, которую он проходил добрый десяток лет назад из личного снобизма. Тогда он ещё горел желанием уличать всех и каждого и выводить на чистую воду — в том числе мозгоправов, которых считал жуликами почище адвокатов и риелторов.
Так вот, терапевт заставлял его ложиться на кушетку — и нет, не углублялся в психоанализ, направление было другое. Он давал упражнения, смысл которых был не всегда понятен, а сами они явно имели целью унизить достоинство клиента. Алан всегда лгал при их выполнении и по-своему кайфовал от этого, пока не осмыслил, что за те же деньги можно получать удовольствие и другими способами. Продолжая лгать.
Вот и теперь девчонка опрокинула его на больничную койку в лофтовом дерматине и ожидала, что на него снизойдёт озарение. Включила эту свою песню. Nitin Sawhney — Homelands.
Он слушал невозмутимо, не вникая, не возражая. Стараясь дышать по возможности ровно — начал следить за дыханием, чтобы было хоть чем-то заняться.
Пока не заметил, что стройный гитарный ритм и повторяющаяся индийская псевдомантра, хотел он того или нет, производили на него умиротворяющий эффект. Даже чудно́.
На второй минуте они как-то одномоментно перестали раздражать. А когда добавился бой и женский вокал, Алан понял, что недооценил эту композицию. Что-то рвалось из груди и желало не то кричать, не то петь вместе с ними — на воле, на воле! Алан, вроде как, подневольным-то не был, и всё ему было подвластно, но тут открывались какие-то новые грани свободы, о которых он раньше не задумывался и которые не умел покуда выразить словами.
А потом девушка начала гладить его по лицу. Мягко, почти не касаясь. Проводила по волосам, смахивала пряди со лба — будто весенний ветер на лугу.
Алан ни за что не признал бы даже перед господом богом, даже перед самим собой, но он не хотел, чтобы это заканчивалось.
Музыка стала тише, глуше. И из этой бархатной тишины раздался женский голос. Испанский?
Португальский, догадался он на второй строчке. Нала вполголоса продублировала каждую из них на английском:
Всё, чего хочешь…
…ты должен понять…
…в ладонях руки́… (она так и сказала, во множественном числе)
…если есть причина…
Она прервалась на высокой ноте, затем сделала глубокий вдох и продолжила:
Хрупкий на этой земле…
…пал так легко…
…когда ты выбросил прочь…
…всё оборвалось…
И долго ещё после того, как отзвучали последние аккорды и тишина нависла грозовым облаком, ни один не предпринимал попыток прервать молчание.
Алан ощутил себя драйзеровским Фрэнком Каупервудом, повстречавшим свою Эйлин Батлер: она такая же молодая, а он такой же женатый. И оба друг друга стоят: умные, смелые, и весь мир у их ног.
Вот только Нала вряд ли собиралась становиться его Эйлин. И это делало её ещё более притягательной.
Наконец он встряхнулся и одним рывком принял вертикальное положение.
— Ну рассказывай, — предложил Блэк невозмутимым тоном, — что значит эта песня конкретно для тебя? Уверен, есть официальная трактовка про диаспоры и всё такое. Мне это не интересно. Что есть Homelands для Налы?
— Всё, чего хочешь, ты должен понять, — повторила она, не двигаясь, не меняя позы. — Здесь кроется особая философия: прежде чем стремиться к чему-то, следует изучить смысл этого действия и возможные последствия. Ведь причина, по сути, есть у всего. И это видишь, когда держишь частичку мира в своих руках. А когда отпускаешь её — всё рушится.
— Стало быть, пресловутое умение отпускать для тебя — крах всему?
— Это не о том, чтобы отпускать, Алан. — Девушка поправила волосы и развела руками. — Это о бездушии. Игнорировании. Обо всём, что ты решил вышвырнуть из своей жизни. Как только ты принимаешь такое решение, весь мир делает шаг вперёд к бездне. И это касается каждого. Homelands для меня — это не конкретная страна. Не Англия и не Индия. Это весь мир, и прежде всего собственное сердце.
— Сильно, но слишком общо, — возразил Алан, заглянув в холодильник и заставив несговорчиво цепкую боковую полку расстаться с бутылкой воды. — А конкретика есть?
Нала мягко рассмеялась и вытянулась на диване, обернув ноги пледом.
— Конкретика — есть, — подтвердила она, протерев очки и водрузив их на нос. — В детстве мой дом был там, где мы с мальчишками играли в футбол на лужайке за детской площадкой. На этой самой площадке. За школьной скамьёй, где я считала ворон под окном, когда очередной одноклассник мучительно долго читал по слогам первую главу книжки, которую я закончила неделю назад. На приёме у окулиста, в расплывчатых кракозябрах на стене с пузыристой штукатуркой. За большим семейным столом, когда съезжались все родственники и не умолкал смех и шутки на двух языках. На веранде, где дедушка Санджай рассказывал мне сказки о далёких краях, знакомых мне по атласам, картам и фотографиям. Как-то раз он обмолвился, что там его дом. Я и не знала до этого, что дом может быть так далеко. В гипотетической реальности со снимков. Позже я, конечно же, побывала в Индии и вообще за границей — Франция, Монголия, Непал… Хотела даже поступать в Сорбонну, только мама уговорила остаться на родине, самое большее — санкционировала переезд в Лондон. Но то самое чувство, что у кого-то, оказывается, дом может быть не таким, как у меня, я помню достаточно остро. Так для тебя достаточно конкретно?
— Достаточно, — согласился Блэк, к этому времени успевший выпить всю воду и прикончить половину персика, обнаруженного в вазе для фруктов. — Пожалуй даже чрезмерно. Перейдём к более приземлённым темам: что сегодня на ужин?
— Масала, конечно же, — без запинки ответила Нала. — Разве ты не читал надпись в прихожей?
Алан цокнул языком: он-то надеялся поставить её в тупик своим вопросом. С другой стороны, люди, у которых на всё имелся своевременный ответ, нравились ему куда больше.
— Готовим или заказываем?
Уточнял на всякий случай: он ведь уже успел ознакомиться с содержимым холодильника, изобиловавшего продуктами — при таких исходных данных вызванивать доставку не представлялось разумным.
Ответ был очевиден. Блэк пожал плечами: масала так масала. После музыкальной паузы такое продолжение вечера являлось более чем оправданным.
