Супруга то входила в комнату, то выходила, приносила тарелки с рюмками, одновременно отвечая по телефону.

Початая бутылка коньяка утвердилась на столе. Отпраздновав, как полагается, встречу, Леонид посовещался с женой и объявил, что жить Сергей будет пока у него, места в квартире из трех комнат достаточно. С завтрашнего дня начнется работа. Старший займется поиском клиентов и прочей тяжелой административной работой. Марьяна, как финансовый директор малого предприятия, будет подсчитывать прибыль (большую общую прибыль — Леонид показал свой мощный кулак — вот такую!) и убытки (презрительный жест измерил величину ногтя на корявом мизинце).

— Да ты скажи толком, что за бизнес у тебя? Чем я буду заниматься?

Удивился братец:

— Как чем? Ремонтом машин, конечно! Ты ж не профессор, чтобы лекции читать! — И Леонид шутя толкнул Сергея в плечо.

Далее потянулись дни, похожие один на другой. Леонид приводил клиентов, Сергей чинил автомобили, деловитая Марьяна забирала деньги.

Раз в месяц Марьяна проводила «производственное совещание». Доставала книгу учета, показывала квитанции к переводам, которые уходили Танюшке и Татьяне, квитанции за оплату квартиры, магазинные чеки. Получалось, что вся часть выручки, положенная Сергею, израсходована на его же нужды. Марьяна скромно намекала, что занимается делами младшего брата даром.

Бегает на почту из уважения к братской дружбе… Каблуки стаптывает. А сапоги дорогие, между прочим.

— Инфляция, — повторяла Марьяна со знанием дела, — золото поднялось в цене. Недвижимость хорошо бы купить, да не на что. Кризис!

Сергей в бухгалтерии не разбирался. Доверял Леониду и его жене, сказано: кризис, значит, пусть будет кризис.

С утра до вечера он видел перед собой автомобили. Черные. Серебристые. Иномарки, отечественные. Они сменяли друг друга, мелькали, как на конвейере. Он не помнил лиц хозяев, но мог вспомнить знакомую деталь. Когда брат Леонид желал отдохнуть, ездили на дачу. Потому что Марьяна уже кривила лицо при виде очередной пьянки. Она стала хорошо одеваться, несмотря на кризис, поменяла «Жигули» на добротную иномарку. Кроме того, в квартире начался ремонт.

Надежды Сергея на привольную жизнь в столице таяли. По ночам всё чаще вспоминал родной дом, смех маленькой дочки, легкую походку жены.

III

Присела Татьяна в уголок, взяла на руки Танюшку. Да так и просидела всю службу.

То и дело от усталости закрывались глаза.

Но даже в полусне одолевали мысли о том, что зимние сапожки ребенку малы, а рукава пальто обтрепались, а лекарства стоят дорого, и пора платить за квартиру, не то отключат свет, перевода же придется еще ждать, самое малое, неделю. А главное — она одна, без мужа осталась…

«Всякое ныне житейское отложим попечение», — пели на клиросе, и она честно старалась не думать о своем, житейском, надоевшем.

Она подходила к кресту, когда батюшка Алексей объявил, что приглашает всех прихожан к себе на воскресную трапезу. Любопытно стало Татьяне и, вспомнив, что первое вчера не варила, подумала: «А что? Пойду, раз зовут».

Хором прочитали молитву. Сели на лавки за длинный стол. Строгая пожилая женщина в белом платке, руководившая на службе певчими, разливала по тарелкам щи из алюминиевой кастрюли. Отец Алексей собственноручно резал серый хлеб, прижимая буханку к груди. Каждый из сотрапезников получил из его рук свой кусок, и первой — Танюшка, меньшая из гостей.

Со щами девочка расправлялась героически, но не совсем удачно: расплескала лужицей по столу и тут же размазала ложкой для красоты.

— Простите, можно взять тряпку? — попросила Татьяна.

— Да я сама вытру, не волнуйтесь, мне в радость за детками убирать, — отозвалась строгая Нина Васильевна неожиданно приветливо.

Танюшка доела свой кусок хлеба и протянула руку за новым. Батюшка ей еще кусок подал.

«Ну, вот, — сконфузилась Татьяна, — подумают теперь, что у меня ребенок голодный!»

Провожая Татьяну с Танюшкой, Нина Васильевна сунула в руки девочке кулек с конфетами.

В рождественское воскресенье идти в церковь не хотелось. Пошел снег, болела голова, навалилась апатия. Зато Танюшка с утра пораньше носилась по квартире как угорелая.

Татьяна обнаружила, что дочь залезла в шкафчик, вытащила банку с сахаром, высыпала содержимое на пол и уселась в середину сладкой кучи. Татьяна чуть не заплакала. Подняла руку, чтобы шлепнуть по попе, но пожалела: без отца растет дочка.

— Мама, это снег, только сладкий! — радостно объяснила Танюшка.

— Испортила ты сахар. С чем чай будем пить?

— С конфетками…

Татьяна совсем забыла про кулек, подаренный вчера на дорожку строгой Ниной Васильевной.

— Хочешь в церковь пойти? — спросила она, намыливая липкие пухлые ручонки.

Танюшка энергично закивала.

Они вышли из подъезда и остановились. Яркая белизна на секунду ослепила обеих. Снег засыпал белой пудрой черноту асфальта, не стало ни мусора, ни прошлогодней травы. Вся чернота и грязь будто испарились.

Маленькая Танюшка высунула язык. На него тут же опустилось несколько легких снежинок.

— Мама, смотри, сколько сахара! Давай соберем и в банку положим!

— Убери язык, простудишься. Не сахар это, дочка. Не всё, что блестит, сладкое.

Татьяне вдруг стало весело: словно внутри лопнул воздушный шарик, и, когда с порывом ветра снежники облепили ее лицо, она засмеялась:

— Ой, и вправду сладкий снежок…

IV

«Христос раждается, славите!» Татьяна привычным ухом слушала слова молитв, время от времени тихонько подпевая. Танюшка причастилась и теперь сидела на руках у мамы серьезная. Ручки как сложила перед Причастием — правая сверху левой, — так и расцеплять не желала.

Прихожане расходились, отец Алексей беседовал со старушкой возле свечного ящика. Потом подозвал Татьяну:

— Напиши мужу. Пусть возвращается. Сейчас подходила ко мне Мария Ивановна, ее сын — новый директор завода. Хороший парень, верующий, я давно его знаю. Из Москвы приезжает к нам, готов наладить производство, но ему люди нужны!

— Не приедет он. Привык к столичной жизни. Там ему проще и легче, как никак в столице, брат рядом.

— Ты, главное, напиши, пусть знает, что работа здесь будет. Напиши, что сама ждешь его.

— Напишу…

Татьяна пожала плечами. Пиши не пиши, не приедет Сергей. Муж давно отвык от семейных хлопот. Зачем ему снова на себя лямку вешать, обузу такую? Одному хорошо: сам себе хозяин…

Вокруг шла обычная суета. Нина Васильевна строго раздавала приказы: кому лампадки заправлять, кому подсвечники чистить, кому пол протирать. Она отдала Татьяне кучу записок, попросила разложить: направо о здравии, налево за упокой.

Татьяна разбирала записки, а дочка прыгала рядом.

«Почерки разные, кто ровно пишет, кто коряво, кто так, что вообще не разобрать, то ли по-русски, то ли на неведомом языке, — рассуждала Татьяна. — Но все, кто написал, надеются. На то, что живые будут здоровы и благополучны, а те, кто ушел в мир иной, спокойны. Надежда лечит тоску…»

Внезапно рядом возникло движение, и кто-то тяжело опустился на лавочку. Знакомый, родной запах ощутила Татьяна. Не чужой был этот кто-то — муж родной, отец Танюшки, Сергей!

Татьяна от радости дар речи потеряла. Хорошо, что дочка не растерялась, тут же схватила отца за палец.

— Я вернулся. Прости, если сможешь, — шепнул виновато Сергей. Он обнял их обеих сразу и только сейчас понял, как соскучился по жене и малышке.

Вечером Татьяна сложила искусственную елку и убрала в дальний угол, на антресоли. Сергей принес с базара настоящую, пахучую, и все вместе они украсили колючие ветки блестящим дождиком, цветными гирляндами, снежинками из белой бумаги, стеклянными шарами. А на верхушку надели серебряную звезду.

Сергей Сергеевич Козлов

Дотянуться до русского неба