В такую ночь, кажется, вся Вселенная открывается. Глянешь в небо, и голова кружится. Звезд высеяно — и больших и малых — цветов разных и сияний всяких. И всё это не просто мерцает-светит, а еще вроде как дышит, движется что-то там. Будто в механизм часов Господа Бога заглянул. Вращаются шестеренки галактик, цепляют друг друга, и сияет весь этот мудреный мир какой-то удивительной радостью творения. Сияние передать можно, движения отдельные описать, а объема не передать. Слов не хватит, потому как дух захватывает. И никакого чувства хаоса, напротив, размеренность и предначертанность во вселенском устройстве. В глазах рябит… Но важно — увидеть ту главную звезду — Вифлеемскую. Ночь-то рождественская… А на земле топчется с ноги на ногу всего-навсего бренное тело, запрокинув голову в чарующее ночное небо, душа же будто соединилась невидимым лучом со всей этой звездной кутерьмой.

И скользит душа по лучу и теряется в мириадах миров, в завихрениях туманностей, и непонятно, то ли она за взглядом, то ли взгляд за ней едва поспевает. Ночь же пронизанная, будто примороженная, а не привороженная даже вселенской тайной, ширится и объемлет маленький человеческий мир, наполняя его чудесами для тех, кто умеет видеть и слышать небо. Для тех, кто очень в них нуждается, для тех, кому в эту ночь не хватает любви и заботы.

Вдруг две маленькие, как крупинки, звезды сорвались с разных частей неба и ринулись вниз по наклонной к центру горизонта территории, столкнулись на середине пути и превратились в небольшую, но очень красивую вспышку.

— Вау! — восхитился Ильяс, который никогда ничего подобного не видел. — Вау, — повторил он, как человек современный, и добавил, как учил его дед: — Хвала Аллаху, господу миров!

Несмотря на свое бедственное состояние, Ильяс не мог не восхититься увиденным. Он даже забыл, что смотрел в ночное небо от великой печали. Идти ему в этом чужом северном городе было некуда, даже добраться до аэропорта, где можно было встретить земляков, и получить хоть какую-то помощь было не на что. Можно было радоваться, что прораб, выгоняя его с работы накануне праздника, милостиво швырнул ему хотя бы паспорт. И чужой город, сияющий не только окнами и огнями реклам, но и огромными белоснежными сугробами, никуда не звал его. Поэтому у Ильяса появилось время смотреть в небо. Много времени… А обида шептала ему, что теперь он вправе забрать честно заработанные деньги там, где они плохо лежат. Надо только хорошо подумать. Найти такое место или такой карман. И пусть потом кто-нибудь другой рассказывает про кризис и про то, что хозяин стройки вдруг разорился…

— Вы тоже это видели? — фразу произнес мужчина, который будто из-под земли вырос рядом.

Прежде чем ответить, Ильяс внимательно посмотрел на него: статный, седой, без головного убора, в длиннополом черном пальто и дорогих лаковых ботинках… Явно из тех, кто не думает, из какого кармана достать деньги. Точнее, электронную карточку.

— Видел, — сухо ответил Ильяс.

— Мне кажется, вас что-то печалит, раз вид такого удивительного неба не радует вас, — вкрадчиво и очень вежливо предположил мужчина. Но именно эта вежливость раздражала Ильяса. Более того, он из-за нее мог считать себя хозяином положения.

— Вы у каждого гастарбайтера спрашиваете, как у него дела? — иронично поинтересовался Ильяс.

— Нет, конечно, я редко бываю на улице.

— Много работаете? Офис-мофис?

— Не только поэтому, — уклончиво ответил мужчина и вдруг представился и протянул руку: — Меня зовут Илья Сергеевич.

— Ильяс, — он вынужден был протянуть руку в ответ.

— Ух ты, — удивился мужчина, — мы тезки. Просто у вас вариант арабский.

— Ну да… — сам удивился Ильяс и позволил себе немного оттаять.

— Так в чем же ваша проблема? — участливо спросил Илья Сергеевич.

— Мировой финансовый кризис, — начал издалека Ильяс, но Илья Сергеевич не дал ему договорить и задал другой вопрос.

— Вы очень хорошо, почти без акцента говорите по-русски. А возраст… Ну вы точно не в СССР родились.

— Точно. Просто у меня отец был учителем русского языка. Его Ильхом зовут… звали.

Он был очень хороший человек.

— Был?

— Да, он умер.

— Извините.

— Ничего. Он давно умер. Я старший сын, должен заботиться о семье, и вот я приехал сюда, а тут случился этот проклятый кризис.

— Вам не заплатили и выставили на улицу в рождественскую ночь, — догадливо продолжил Илья Сергеевич.

— Точно.

— М-да… Не по-христиански…

— Да это вообще не по-каковски!.. — дал волю возмущению Ильяс. — Я просил денег хотя бы на билеты!..

— Вы позволите мне помочь вам? — перебил его Илья Сергеевич.

— Позволить? — переспросил Ильяс. — С чего бы вам это делать? — Он посмотрел на Илью Сергеевича с таким недоверием, что тот очень смутился.

— Беда нашего времени в том, что мы уже перестали доверять добру. Это страшно, — печально сказал куда-то себе под ноги Илья Сергеевич. — Мы в добре видим подвох!

Последние времена… Явно последние… Но, — оживился он вдруг, — в рождественскую ночь должны происходить чудеса. До́лжно совершаться добро. Понимаете?

— Понимаю, — криво ухмыльнулся Ильяс, — прораб так и сказал: с Рождеством тебя, чурка…

— Не обижайтесь на него. Он просто недалекий человек. Вы ведь тоже как-то между собой называете русских?

— Валенки… иваны… — начал вспоминать Ильяс. — Кляты мурики! Это хохлы так говорили, которые с нами работали.

— Ну вот, — облегченно вздохнул Илья Сергеевич, — знаете, моя соседка Валентина Петровна — очень добрая старушка, она приготовила мне рождественского гуся, есть немного вина… Сама она побежала на службу в храм.

— А вы? — спросил Ильяс. — Вы не пошли в храм? У вас же праздник… Мы Ису почитаем как пророка.

— Если Христос узнает, что я вместо того чтобы пойти на службу, помогал человеку, Он не обидится.

— Даже если этот человек мусульманин?

— Человек — вот главное. Пойдемте ко мне, — запросто предложил Илья Сергеевич, — через Интернет можно заказать вам билет на самолет…

— Вы что, дадите мне денег?

— Конечно, вы же вернете, — удивился недоверию Илья Сергеевич, — вы же тезка. Разве не так?

— А-эм… — Ильясу вдруг стало стыдно, он увидел этого пожилого статного мужчину насквозь. Илья Сергеевич располагал к себе без всяких объяснений, просто потому, что был добр от природы. Ильяс пожалел, что отнесся к нему с недоверием.

— Какое удивительное, какое глубокое и какое насыщенное сегодня небо, — Илья Сергеевич восхищенно шептал, запрокинув голову. — У Ангелов много работы.

— Вы в это верите? — Ильяс тоже обратил взор к небу.

— Ну… У меня даже выбора нет.

— Как это — нет?

— Ну… у каждого человека есть данный Богом выбор: верить или нет. А у меня нет.

Я просто верю и всё.

— Вы что, их видели? — грустно улыбнулся Ильяс.

— Как вас, — спокойно ответил Илья Сергеевич, — понимаю, — опередил он недоумение гастарбайтера, — я выгляжу, как сумасшедший. Очень жаль…

Ильясу снова стало стыдно. Он вспомнил, что в Фергане его ждут младший брат и младшая сестра, ждет бабушка, ждет Чинара…

Младшие тоже верят в чудеса, от этого они немного счастливее, чем Ильяс, чем бабушка, вся жизнь которой — это только труд и ничего более. И вот Ильяс не сможет сделать для них маленькие чудеса: хотел всем привезти подарки. А теперь стоит под холодным русским небом, пялится в него вместе с добрым, но явно сумасшедшим пенсионером, которого сначала принял чуть ли не за олигарха. Странные и разные эти русские. Были такими большими и сильными, и что с ними стало? На что они себя растратили? Почему половина русских продолжают считать себя великим народом, а другая половина спивается и заискивает перед Западом? Какая половина победит или останется? Или, как говорил мулла, через какое-то время русских останется столько, что можно просто будет прийти на то место, где они были. Они с настороженностью смотрят на нас, мы — на них. Отец говорил, что когда-то у него был русский друг, и этот друг был самым верным. Но его убили на улицах Ферганы… За то, что он был русским. А здесь — на этой улице — запросто могут убить Ильяса. Но вот стоит пожилой мужчина, и в глазах его светится добро. У него серые глаза… А у Чинары — голубые. Удивительное сочетание. Сама она бронзовая, волосы тёмные, но с золотым отливом, а глаза — голубее неба! Может, где-то в прадедах у Чинары есть вот такой сероглазый Илья Сергеевич. У него, наверное, в юности глаза тоже были светлее и ярче, но потом их затянуло пеленой прожитых лет. У отца были такие же… Уже не карие, а похожие на пересохшую почву.