Поскольку Урбан был настроен мстительно, он дал понять, что Клавдий Проб должен остаться под стражей.

«Что случилось с его пунктом о праве на освобождение?»

«А, Фалько, я только что вспомнил! Я не уполномочен предлагать это. Иммунитет от судебного преследования предоставляется Императору, а он, насколько я понимаю, никогда не вмешивается в уголовные дела... Так что спасибо за помощь, Проб, но не повезло тебе!»

Выживший близнец, Виртус, тоже потенциально мог оказаться в беде. Несмотря на его

Настойчиво желая держаться подальше от дел своих братьев, Юстин кое-что вспомнил: «Когда мы подобрали его в их хижине на болотах, я заметил, что его жена Бирта была одета в добротный шарф из тёмно-красной ткани. Сильвий, если ты когда-нибудь найдёшь кого-нибудь из беглых рабов, принадлежавших Модесту и Примилле, обязательно покажи им этот шарф. Примилла была одета в нечто подобное, когда ушла из дома».

По крупицам мы устанавливали связь между Клавдиями и их жертвами. У нас также была необычная цепочка, которую Нобилис, должно быть, подарил Деметрии; я был уверен, что она принадлежала камее, взятой у римского гонца на Триумфальной дороге. Петро должен был отправить камею для сравнения; Сильвий должен был отнести её в мастерскую Диоскурида для окончательного подтверждения.

Мы спросили Проба и Виртуса об их связи с Анакритом. Оба проигнорировали наши ответы. На мой взгляд, после смерти Нобилиса они боялись, что на них ляжет вся ответственность как на козлов отпущения, но верили, что шпион их вытащит. Я считал, что они ошибались. «Нет, теперь он отстранится».

Я его знаю. Он пожертвует Клавдиями, чтобы спасти свою карьеру.

«Я думал, они смогут оказать на него давление», — сказал Сильвиус.

«Мы пока не знаем, что именно, хотя у нас с Юстином есть теория, которую мы намерены проверить. Предлагаю вам провести процедуру над Пробом и Виртусом здесь, в Анции. Сделай это быстро, Сильвий. Но, если сможешь, дай мне пару дней, прежде чем ты отправишь весть в Рим о Нобилисе».

«Какой план, Фалько? Вижу, он у тебя есть».

«Позволь мне сохранить это в тайне. Сильвий, тебе лучше этого не знать».

Сильвий и Урбан остались в Лациуме, чтобы провести суд над выжившими. Мы с моими людьми отправились домой. Лентулл вез Нерона и повозку, запряжённую волами, для Петрония, что, как обычно, сводило к безумию медленное путешествие. Нам потребовался день, чтобы добраться до Бовилл. На следующее утро мы с Юстином оставили Лентулла ехать без нас, а сами двинулись вперёд по Аппиевой дороге.

Мы прошли через некрополь, где было найдено тело Модеста. Затем шли через Аппиевы ворота, а затем – длинный прямой путь через садовые предместья, пока не оказались в тени двух протекающих акведуков у Капенских ворот. Я извинился и оставил Квинта передать приветствия родителям и жене. Мы договорились, что он и его брат придут ко мне.

домой на следующий день, для встречи по итогам встречи.

Я двинулся дальше, добрался до южного конца Большого цирка, где свернул налево. Поскольку у меня был мул, который должен был выполнять тяжёлую работу, я погнал его наверх. Он безропотно повёз меня на вершину Авентина, к его надменным древним храмам на высоких скалах, вокруг которых толпился оживлённый плебс этого места, где я родился.

После жизни на побережье меня одолевала суматоха. На этом холме из семи теснилось больше магазинов и мастерских, чем торговало во всем Антиуме. Толпы шумели – пели, кричали, свистели и улюлюкали. Темп был быстрым. Тон был грубым. Я глубоко вздохнул, радостно улыбаясь, что снова дома. В этом вздохе я ощутил странный вкус чеснока, опилок, свежей рыбы, сырого мяса, мраморной пыли, новой веревки, старых банок и, из темных подъездов запущенных многоквартирных домов, вонь неубранных сточных вод в ошеломляющих количествах. Моего мула толкали, оскорбляли, лаяли и ругали. Две курицы взмыли нам в лицо, когда мы пробирались сквозь девушек с гирляндами и водоносов, уклонились с дороги, когда грабитель, спрыгнув с пожарного крыльца со своим лязгающим хламом, свернул с узкой дороги на едва проходимую. В конце его находился замаскированный вход в унылый переулок, называемый Фонтанным двором.

Меня пронзила волна ностальгии, словно вчерашняя непереваренная курица Фронтиниан.

Улица была ненамного шире оврага, где Нобилис покончил с собой.

Солнечная сторона была теневой, а теневая – мрачной. Ужасный запах поднимался и колыхался вокруг похоронного бюро, словно злой джинн, в то время как яростная драка из-за счета выплескивалась на тротуар возле парикмахерской. Назвать это тротуаром было нелепо. Клиент, угрожавший убить Аппия, парикмахера, скользил по расплавленной грязи. Назвать это грязью, просачивающейся сквозь щели в ремешках его сандалий, было бы слишком оптимистично. Я проехал мимо, не встречаясь с ним взглядом, хотя и сочувствовал парикмахеру. Любой глупец, который окажет покровительство девчонке с тонзурой и таким жалким зачесом, как у Аппия, должен был ожидать, что его ограбят. Даже квадрант был слишком дорогой платой.

Я неуклюже спешился у прачечной «Орёл» и привязал мула среди мокрых, хлопающих простыней, в том, что выдавалось за колоннаду. Прачка Ления, с шумом выскочила: знакомая фигура, вся в рыжих волосах и кашле пьяницы, шатающаяся на высоких пробковых каблуках, неуверенная после дневного пития. Она многозначительно подмигнула. Она знала, зачем я здесь. Я помахал ей рукой, что сошло за любезность, и, пока она фыркала в ответ на лёгкие оскорбления, начал подниматься по истертой каменной лестнице. Моё правило было: три пролёта, потом передышка; ещё два, потом вторая остановка; последний пролёт пробеги бегом, прежде чем свалишься среди мокриц и чего-то похуже, что…

засорили ваш путь.

На дверном косяке моей старой квартиры всё ещё красовалась плитка с моим именем, выдававшим меня клиентам. Старый гвоздь, аккуратно согнутый лет десять назад, всё ещё лежал в горшке на лестничной площадке; он всё ещё работал как запасной рычаг для защёлки. Я вставил гвоздь обратно, очень осторожно толкнул дверь, на случай, если кто-то на меня нападёт; я вошёл, чувствуя странное биение сердца.

Он выглядел пустым. В нём было две комнаты. В первой стоял небольшой деревянный столик, частично обглоданный, словно окаменевший; два табурета разной высоты, у одного из которых отсутствовала ножка; кухонный стол; полка, на которой когда-то стояли кастрюли и миски, но теперь она была лишена всякой миски. Во второй комнате стояла лишь узкая, аккуратно застеленная кровать.

Я крикнул, что это я. Я услышал, как на крыше порхают голуби.

Из главной комнаты на крошечный балкончик вела складная дверь. Я дёрнул дверь специальным рычажком, который был необходим для её перемещения. Затем я вышел через проём, и передо мной открылся старый, нелепо гламурный вид на Рим, теперь залитый тёплым послеполуденным солнцем. На мгновение я впитал в себя этот знакомый вид – северный Авентин и Ватиканский холм за рекой.

Альбия грелась на небольшой каменной скамейке. Приехав из Британии, она обожала солнце. Хозяин Смарактус так плохо ухаживал за зданием, что однажды весь балкон обвалится, унеся с собой скамейку и всех, кто на ней сидел. Пока что он держался. Он держался все шесть или семь лет, что я здесь жил, и поэтому проще было продолжать слепо верить, чем пытаться заставить несносного Смарактуса провести ремонт. Строители, которых он нанимал, лишь бы окончательно его ослабить.

Моя воспитанница была одета в старое синее платье, тугие косы, простое ожерелье из бус. Она сидела, сцепив пальцы, и делала вид, что счастлива, спокойна и не боится. Она ни за что меня не боялась. Я был её отцом, просто шуткой. Но она, должно быть, понимала, в каком положении. Кто-то другой её напугал.

«Я так и думала, что найду тебя здесь». Она не ответила. «Лучше оставайся, пока я не улажу дела с Анакритом. С тобой всё в порядке, Альбия? У тебя есть деньги на еду?»

«Ления дала мне кредит».