М.Ц.
Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 35–36 (с купюрами). СС-6. С. 342–343 (с купюрами). Печ. полностью по: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 30–31.
80-25. Д.А. Шаховскому
Дорогой Димитрий Алексеевич.
Посылаю Вам свое «О благодарности» и статью молодой начинающей поэтессы — Ариадны Черновой — о моем «Мо́лодце» [593]. Не удивляйтесь: статьи о себе могут предлагать только писатели бесстыдные — или совсем уже отрешенные (я). Дело не в «Мо́лодце», а в пишущей.
Я и реклама еще дальше, чем я и политическая экономия, совсем далеко, не на одной земле. Просто — хорошо написано.
Просьба: тотчас же известите о судьбе и той и другой вещи. Подготовляются рождественские №№, и всюду просят прозы.
Пока до свидания, скоро увидите Алексея Михайловича [594], радуется поездке, как ребенок.
МЦ.
За «Благодарность» [595] хотела бы 100 фр<анков> — не много ведь? Я знаю, что у вас (собирательно) мало денег.
За другое — что́ положите.
Париж, 1-го декабря 1925 г.
— Рецензий, увы, нету, да я и не умею их писать, никогда не писала. — Малявин в студии отказал.
Впервые — НП. С. 349–350. СС-7. С. 29. Печ. по СС-7.
81-25. Л.Е. Чириковой
<Между 24 ноября и 24 декабря 1925 г.> [596]
Дорогая Людмила Евгеньевна!
Спасибо за привет и память. И за те давние дары. Мур до сих пор ходит (NB! иносказательно) в Аленушкиной [597] голубой рубашечке.
Париж мне, пока, не нравится, — вспоминаю свой первый приезд, головокружительную свободу. (16 лет — любовь к Бонапарту — много денег — мало автомобилей.) Теперь денег нет, автомобили есть, — и есть литераторы, мерзейшая раса, — и есть богатые — м<ожет> б<ыть> еще <более> мерзейшая. У меня все растет ирония, и все холодеет сердце. Реально — здесь — для устройства вечера стихов. К Рождеству ждем Сережу, м<ожет> б<ыть> удается достать место, — иждивение его кончается.
Аля огромная, с двумя косами, веселая, очень гармоничная, — ни в Сережу, ни в меня. Мур чудный: 30 ф<унтов>, с ярко-голубыми главами, длиннейшими ресницами, отсутствующими бровями и проблематическими волосами. Красивые руки — пальцы сходят на нет. Будет скрипачом.
А я? Жизнь все больше и больше (глубже и глубже) загоняет внутрь, Иногда мне кажется, что это не жизнь и не земля — а чьи-то рассказы о них. Слушаю, как о чужой стране, о чужом путешествии в чужие страны. Мне жить не нравится и по этому определенному оттолкновению заключаю, что есть в мире еще другое что-то. (Очевидно — бессмертие.) Вне мистики. Трезво. Да! Жаль, что Вас нет. С Вами бы я охотно ходила вечером, вдоль фонарей, этой уходящей и уводящей линией, которая тоже говорит о бессмертии.
МЦ.
Наташе нужно в Америку. Одна сестра — замуж, другая — за океан [598]. А новый материк ведь не меньше человека?
Впервые — Новый журнал, 1976. № 124. С. 150–131 (с ошибочной датировкой). СС-6. С. 308–309 (с ошибочной датировкой). Печ. с исправлением по кн.: Письма к Л.Е. Чириковой-Шитниковой. С. 21.
82-25. <В Комитет помощи русским писателям и ученым во Франции>
Четыреста (400) франков от «Общества помощи писателям и журналистам» [599] с благодарностью получила [600].
Марина Цветаева
11 декабря 1925 г.
Печ. впервые по копии с оригинала, хранящегося в архиве BDIC.
83-25. A.A. Тесковой
Париж, 19-го декабря 1925 г.
Дорогая Анна Антоновна,
Поздравляю Вас с наступающим Рождеством. Волшебный город — Прага: там все подарочно, все елочно. Здесь (нынче 19-ое) елкой и не пахнет, в самом настоящем смысле слова. Елка считается германским обычаем, большинство ограничивается сжиганием в (дымящем!) камине — «bûche de Noël» {133}.
Подарки к Новому Году, в туфлю. — И всё.
Выставки великолепны и — потому — холодны. Жалею детей, соблазняемых всеми окнами. Не отсюда ли — раннее разочарование?
С моим вечером дело, пока, не двинулось. Живу на окраине, ни с кем не вижусь, у наших хозяев у самих забот по горло. Не Париж, а Смихов, только гораздо хуже: ни пригорка, ни деревца, сплошные трубы.
Есть мечта переехать в Версаль, но от меня ничего не зависит. Кроме того, одна из дочек моей приятельницы, у которой гощу, очень озлобленна и завистлива [601]. Покупаю Але фартук, а она, под видом шутки: «Какие все счастливые! У всех все новое, только у меня одной…» и т.д. А у нее самой полный шкаф платьев. Просто завистливые глаза. (Завидовать — мне!)
Это, конечно, мелочь, но в такой стесненной, скученной жизни каждое лыко в строку. Ненавижу гостить.
Другое горе: нет своей комнаты [602]. Человек приходит ко мне — должен сидеть со всеми. Так было недавно с одной моей знакомой, приехавшей из России [603]. А на людях — я не я, то есть тоже я, но не основная. Врожденная воспитанность заставляет направлять разговор на общие темы, — не интересные никому. И человек меня не видит. Как я — его.
_____
Но все это частность. Самое неудобное — жизнь вообще. Не продается. То есть то́, ка́к, пока жила. Может — быть — на Востоке, но на Востоке мне не бывать.
Ах, как надоело каждое утро вставать — и еще так рано!
Муру — 10½ месяцев. Шесть зубов, волосы подросли. Немножко стоит, но не твердо, он вообще не торопится. (Аля говорит: «медленно, но верно!»). Ходит в чудном белом вязаном платьице и коричневых башмачках — подарки г-жи Кратохвиловой [604]. — Вы ее не знаете? — Получила вещи с оказией, страшно трогательно.
_____
Очень много работаю. Только что сдала в «Дни» и «Последние новости» рождественскую прозу [605]. Просмотрите рождественские номера.
_____
24-го ждем С<ергея> Я<ковлевича>. Хочу, чтобы по крайней мере ему Париж пошел в прок. Ведь есть, что́ поглядеть!
Не была даже в Notre-dame — не с кем (одна путаюсь) и нет времени. Вот с Вами бы пошла! А с какими-то барышнями — не хочется.
_____
Читали ли отзыв в «Днях» о «Ковчеге»? [606] И как встречен «Ковчег» чехами? Напишите. Интересно.
_____
Вспоминаю Вас и Вашу милую семью с неизменной нежностью и любовью. Посылаю г<оспо>же Юрчиновой поздравительную открытку по Вашему адресу.
Целую нежно. Не забывайте.
М.Ц.
Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 36–37 (с купюрами). СС-6. С. 343–344 (с купюрами). Печ. полностью по: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 32–33.
Приложение: письмо Али.
84-25. Д.А. Шаховскому
Париж, Сочельник <24-го декабря> 1925 г.
Дорогой Димитрий Алексеевич,
«Венеция» в «Современные Записки» передана и, думается, принята [607]. Руднев был один и окончательно сказать не мог [608]. В «Совр<еменных> Записках» никто не понимает стихов, кроме Степуна, а Степуна нет. Был еще Гуковский, но Гуковский умер. Я с ними en froid {134}: читают мне опасливые нотации о форме (что́ они под ней подразумевают?) и, явно робея, просят рукописей — которых я не даю.
Да! Голубчик! Ужасный случай с Ремизовым. Всё готово, чемоданы уложены, завтра ехать, в 11 ч<асов> уходят все гости, а в 12 ч<асов> сильно и сразу заболевает Серафима Павловна [609]. Припадок печени. 40 температуры. Была на краю смерти. Врач испугался и созвал консилиум. Вчера (23-го) у них была моя приятельница, г<оспо>жа Чернова [610]. Говорить с больной нельзя, полный покой, лежит в темноте, t° — 39. Телеграмма, посланная через знакомую старушку (невесту Владимира Соловьева) [611] не дошла, п<отому> ч<то> старушка, с перепугу и сослепу, перепутала фамилию. Телеграмма, к ужасу Алекс<ея> Мих<айловича>, вернулась. Расскажите все это устроителям банкета. — Fatalité {135}.
