Они отыскали в чулане и в хлеву мешки с мукой, схватили отца за шиворот и поволокли его к этим мешкам.

Отец говорил: «У меня ноги подкосились. Заставили меня затоптать все грядки со свеклой и репой… Я падал на колени, а они пинками заставляли меня подняться». На пояснице у отца была содрана кожа. У Джафара на спине запеклась кровь. Там, куда его ударили ногой, была большущая ссадина… Слава аллаху, не добрались они до гумна… Там пятьдесят два мешка муки было».

По крыше барака стучал холодный дождь, грохотал гром, а нам было тепло. Мы сидели вокруг очага, дышали жаром угли, уютно шумел закипавший чайник. Блаженная истома одолевала нас, но заволакиваемые сном глаза были устремлены на Рашида.

«…Постепенно все отшатнулись от него, все его покинули, разошлись по разным городам в поисках работы. Из двадцати трех нас осталось трое. Я, Мозафар и Эскандар. Когда Немат нуждался в нас, он посылал вестника сказать, что сегодня, мол, думает охотиться на льва или что волк собирается напасть на стадо, и мы понимали что к чему. Несколько раз мы наведывались на продовольственные склады, несколько раз — на вещевые. А потом… Не приведи вам господь пережить такое! Раненый Эскандар ревел, как корова. Из левого бока у него, как из кувшина, струей лилась кровь. Мы с Мозафаром совсем было пали духом, но Немат был как кремень. Он сказал: «Мужайтесь, спасайте себя, Эскандару уже ничем не помочь. Спасайте себя!..»

Лицо Рашида затуманилось. В голосе звучала печаль. «Ночь была безлунная, темным темно». Мы уложили полумертвого Эскандара под стеной какого-то дома… Ах, негодяи, ублюдки! Как они в этой мгле с такой точностью угодили — прямо в грудь! Мы уложили Эскандара и бросились в канаву за дома. Немат два раза выстрелил в воздух. Мертвая тишина. Мне думается, они не осмеливались преследовать нас. Мы ждали. В висках стучало, во рту пересохло. Немат подтянулся на руках и выбрался из канавы. Мы — за ним. И поползли… Сколько мы так ползли, один аллах ведает. А они так и остались там. Они боялись Немата, дрожали перед ним, как трусливые собаки… — Рашид задохнулся от ненависти. — А наутро… Да, не приведи никому увидеть такое! Наутро они выставили мертвое тело Эскандара для всеобщего обозрения. Богатырь! В два зара^[83] ростом, плечи широченные, длиннющие усы… А на груди — табличка с надписью, что, мол, такая участь постигнет каждого, кто посмеет хоть крошку украсть с военного склада, что, мол, и Немата ждет то же. Вокруг стояла молчаливая толпа. Вид у Эскандара был жуткий: рот открыт, лицо белое, белое как мел, зрачков не видать, глаза под лоб закатились, одни белки, как бельма. Он лежал, бессильно уронив большие мускулистые руки…»

А теперь большие мускулистые руки Рашида обессиленно сгибались под тяжестью автомата, и мне казалось, что это были руки Эскандара. Портсигар отца лежал рядом позабытый, я упирался подбородком в колени, и голос Рашида звучал у меня в ушах.

Неровная белая полоска шрама на его смуглой руке извивалась, как шелковая нитка. Щипцы ворошили уголь. Перевалило за полночь, но голос Рашида прогонял сон.

«…Немат сказал: «Рашид, ты больше не ходи со мной. По-моему, тебя приметили, узнали. Бросать надо, пока не разоблачен…»

А теперь, думал я, значит, и Рашид «разоблачен». Значит, Рашид оставил Немата и пошел искать работу, чтобы спасти жену, детей, старика отца. Я помешал ярко пылавшие куски досок, потом собрал их в кучу и стал мучительно восстанавливать в памяти облик того плешивого человечка, который дня три тому назад остановился возле Рашида и, упершись руками в бока, язвительно заговорил:

— Да ну! Никак Рашид?.. Глазам своим не верю! Неужто землекопом заделался?

Человек был низенький, плотный, лысый, в штанах из крашеного холста, шея обвязана шерстяным светло-синим платком. Он хмыкнул себе под нос и со злорадной ухмылкой добавил — как нож в сердце всадил:

— Вот уж не думал, чтобы мужчина, который держал в руках винтовку, способен был на лопату ее променять.

Рашид сперва промолчал, а потом, прикусив нижнюю губу, поднял голову и, сжимая в руках рукоятку кирки, сквозь зубы процедил:

— Да, я здесь работаю. — Потряс киркой и сказал: — Вот, видишь кирку? Хорошо видишь?

Плешивый вдруг загоготал, делая вид, что помирает со смеху. Потом понизил голос, шепнул:

— Я бы, Рашид, на твоем месте никогда не бросил Немата одного… Никогда!.. Особенно сейчас, когда он в беду попал.

И вот теперь Рашида заставили держать в руках автомат. Уже стемнело, и вечерний воздух холодил мне щеки. А как было хорошо вечерами, когда мы сидели вокруг бархата раскаленных углей, и каким вкусным казался чай, и как интересно было слушать нескончаемые рассказы Рашида и представлять себе Немата в Горогабаде: винтовка наперевес, пистолеты за поясом, на груди справа и слева — газыри. И сейчас, когда я сидел один в холодном и темном бараке, в моем воображении отчетливо возникла эта картина: ночная мгла окутала поля Горогабада, холодный ветер стелется по земле, одинокие хибарки, редкие деревья тут и там…

…Немат скачет на своем верном коне. Развевается за плечами кярдин, под луной блестит ствол винтовки. Луна красная, кровавая. Немат погнал скакуна через кяртэ^[84], комья влажной земли полетели из-под копыт. Конь — загляденье: шея лебединая, хвост волной, лоснится широкий круп. Миновав кяртэ, всадник придержал коня и въехал в Горогабад шагом. Где-то завыла собака, еще одна, другая. Донесся издалека голодный вой шакалов. И снова тихо. Под глухим пологом ночи, заледенев от холода, Горогабад спал тяжелым сном.

Сразу за деревенской площадью Немат свернул в узкий проулок, остановил коня и, отведя рукой сухие ветки лимонных деревьев, заглянул поверх плетня во двор. Безлистые зимние остовы колючих кустов, холодные лужи в междурядьях огородных грядок.

Немат позвал негромко:

— Мандал!

В углу большого неуютного двора гавкнула собака.

Немат позвал снова:

— Эй, Мандал!

Собака запрыгала, залаяла.

Из-за лимонных деревьев донесся скрип открывающейся двери, Мандал позвал к себе собаку, а вскоре вышел и сам. Свет фонаря замелькал между деревьями.

— Отвори ворота, Мандал!

— Иду, Немат-хан, иду, — отозвался Мандал хриплым со сна голосом.

Немат натянул поводья и повернул коня к воротам.

Из дома напротив кто-то вышел, подошел к плетню и, подняв фонарь, глядел сквозь сухие колючки кустарника, как Мандал отпирал ворота, впуская гостя во двор.

— Добро пожаловать, Немат-хан!

Немат спешился, отвел коня под навес, привязал к столбу.

— Мандал, покорми его малость! Пожалуй, через полчасика двинусь дальше.

Мандал поднял фонарь, оглядел коня.

— Слушаюсь, Немат-хан… Да откуда ты так поздно?

Было холодно. Деревня крепко спала. Собака скребла по земле когтями и терлась мордой о сапоги Немата.

Мандал обежал вокруг Немата и пошел впереди, огибая грядки с подсолнухами.

— Сюда, Немат-хан!

Собака, поджав хвост, бегала кругами и тихонько скулила.

— Перекушу чего-нибудь — и дальше, — сказал Немат.

— Ночью-то?

— Ну, может быть, вздремну немного.

В ворота постучали. Немат с порога обернулся, вопросительно глянул на Мандала.

— Кто бы это мог быть?

— Не знаю.

Немат шагнул к двери.

В доме горела керосиновая лампа на высокой подставке. Немат сел на пол, прислонился спиной к груде сложенных одеял, вытянув ноги в сапогах, Мандал укладывал в печку сухие щепки.

Снова постучали в ворота. Немат приказал:

— Иди, Мандал, погляди, кто там. Печку я разожгу.

Он поднялся, присел на корточки возле печки. Мандал ушел и вернулся с соседом из дома напротив.

— Это Кяль Морад, Немат-хан… Увидел из-за плетня, что ты приехал. Хочет узнать, как живешь.

Собака спокойно лежала у порога. Кяль Морад поздоровался, сел. Немат опять устроился возле сложенных одеял. Мандал вышел. Вошла его жена, стала расспрашивать Немата о его жене и сыне.