— Да заткнись же! — крикнул я. Но он продолжал во весь голос:

— А недавно имя своей подружке поменял, теперь зовет ее «Чернокудрая голубка Наргес-ханум».

— Говорят тебе, замолчи!

— Скотина ты, животное мерзкое! Да вы как начнете — весь квартал слышит. А вот у господина нервы — он скрипа кровати не выдерживает, в среду на той неделе специально ходил в велосипедную лавку на углу за масленкой, кровать смазывал.

Я обратился к офицеру:

— Уймите его, что он городит?..

— Вот что, приятель, приди в себя, — сказал тот соседу, а я добавил:

— Слушай, ты мне сосед или шпик-любитель?

Но поборник нравственности не умолкал:

— Через два-три часа они поднимаются, идут в ванну. Этот господин опять моется! Вы представляете? Утром мылся, теперь снова… А на следующее утро — еще. Потом к нему гости приходят. Значит, опять музыка эта, опять вой и грохот. Или примутся болтать черт знает о чем — все от безделья. Разговоры ведут — ну просто ни в какие ворота не лезет. Или всей оравой на улицу вываливаются.

Я сказал:

— Какая жалость! Вам пришлось прервать вашу безупречную слежку — по крайней мере до завтра.

Он замолчал и сразу как-то сник. Сделал шаг к столу, тяжело оперся на него. Потом повернул голову и с отвращением поглядел на меня. Моя злость улетучилась, мне опять стало смешно. Я уже хотел спросить у него, как это он умудрялся так детально все определить, но тут вдруг увидел, что он обмяк, губы у него задрожали, он покачнулся, сел и пробормотал:

— Безупречная — небезупречная, все равно теперь. Не будет никакого завтра…

Он словно захлебнулся собственными словами:

— Какое там завтра?

Тут голос его оборвался, он как-то странно изогнулся, опустился на стул, все еще цепляясь за край стола, — и потерял сознание. Капитан на минуту растерялся, я тоже замешкался, не зная, что предпринять. Офицер первым сообразил, что все это не притворство, вскочил, перегнулся через стол и попытался приподнять голову мужчины, поникшую на руки. Тот безвольно качнулся в другую сторону и свалился на пол. Ни я, ни полицейский, тоже бросившийся поддержать его, не успели. Он лежал на полу, склянка с лекарством, которая от резкого движения офицера вылетела из рук мужчины, разбилась, голубые и красные шарики разбежались по полу, а несколько штук закатилось под голову упавшему. Когда мы его подняли, он был холодный как лед. Лицо совсем побелело, а в шевелюре запутались красные и голубые драже, они, видно, начали таять, и по лицу текли цветные струйки. Поднять-то мы его подняли, но оказалось, что стоять он не может — ноги не держат. Посадили его на стул, но он опять обмяк и снова упал бы, если бы мы его не подхватили. В комнате стоял запах пилюль, и полицейский, втянув носом воздух, вдруг заявил:

— Терьяк.

— Что такое? — удивился я.

Но офицер тоже понюхал и согласился:

— Да, это опиум.

И тут же влепил потерявшему сознание затрещину, вымазав при этом пальцы. Голова мужчины качнулась, а я сказал:

— Пахнет кислотой.

Офицер с силой двинул его в другое ухо. Сосед открыл глаза, бессмысленно поглядел на него и с трудом выговорил:

— Не бей, не надо. Отпустите меня… дайте умереть.

Офицер влепил ему еще одну увесистую пощечину и приказал:

— А ну берись! Везите его в больницу.

Сначала полицейский подхватил соседа под мышки и поставил было на ноги, но беднягу шатало из стороны в сторону. Мы попробовали поддержать его с обеих сторон, но только топтались на месте без толку. Я вижу, надо действовать решительно, обхватил его поперек туловища, взвалил себе на плечи и велел полицейскому идти вперед.

Возмездие за проявленную инициативу настигло меня уже на лестнице. Офицер напутствовал полицейского:

— Аждарнежад, ты его тормоши — по морде бей.

Последовал такой удар, что я зашатался и чуть не свалился вместе со своей ношей.

Там, где лестница поворачивала, шли косые ступеньки. Нога моя ступила в пустоту, я поскользнулся, но успел упереться в стену и удержался на ногах, зато голова соседа так и врезалась в угол. Наконец лестница кончилась. Как только мы добрались до коридора, где уже ее страшно было поскользнуться, полицейский принялся колотить мой одуревший, бесчувственный груз. После каждой затрещины сосед издавал стон, а у меня сердце кровью обливалось. Я постарался ускорить шаг — насколько это было возможно с такой тяжестью на плечах. Пока мы шли через двор к воротам, туда с воплями ворвалась какая-то женщина — на ней были только трусики, спущенные чулки да туфли, ничего больше. Она пронзительно кричала, бранилась и рыдала. Женщина бежала в сторону лестницы, била себя кулаком в грудь, тут же пытаясь прикрыть ладонями обнаженное тело. Мы уже подошли к воротам, когда бравый черноусый полицейский обернулся и глянул во двор, наверно, на женщину. И захохотал.

Мы выбрались на улицу, я сказал:

— Аждарзаде, найди такси.

— Аждарнежад, — поправил полицейский и крикнул: — Такси!

Когда подошла машина, я опустил соседа на заднее сиденье, полицейский влез вслед за ним и, предварительно влепив ему пощечину, освободил себе место. Усевшись рядом с шофером, я велел ему ехать в больницу, и тот сразу взял большую скорость. Полицейский продолжал обрабатывать соседа.

Я обернулся назад и сказал:

— Начальник, ты бы ему ворот расстегнул.

Оказалось, что воротник расстегнут. Полицейский в очередной раз ударил беднягу, тот застонал. Полицейский был человеком долга, так что исполнение приказов доставляло ему удовольствие — во всяком случае, этого приказа.

— Наглотаются наркотиков, а потом крик и шум поднимают, — сказал я.

— Это точно, — отозвался полицейский.

— Наркотиков? — спросил шофер.

— Да, совсем стыд потеряли, — сказал полицейский.

— Тех, которые наркотики потребляют, надо к стенке ставить, — заявил шофер.

— Да я про бабу…

— Как, ему жена наркотики давала? — удивился шофер.

— Да нет, я про шлюху, — объяснил полицейский. — Про ту, голую.

И отвесил еще одну оплеуху.

— А она что, твоя знакомая? — вмешался я. — Тебе известно, что она шлюха?

— В шлюхи пошла? — не унимался шофер.

— Кабы не шлюха, чего ей голой бегать? Понятно, шлюха, — сказал полицейский.

— Они что же, теперь в участке раздеваются? — спросил я.

Шофер разразился хохотом, приговаривая:

— В участке шлюхи раздеваются… в полицейском участке!

Полицейский пальцами сдавил своему подопечному щеки и несколько раз встряхнул его, как бы пытаясь разжать ему зубы. Потом сказал:

— Вот придут, заберут вас в кутузку… Посадят туда да еще всыплют как следует… А вещички, одежду там, денежки и все, что найдется, отнимут. А потом и выпустят нагишом на все четыре стороны…

— Развлекаетесь, значит, — сказал шофер. Полицейский снова дал соседу по уху.

— Давай побыстрей, поднажми, очень прошу, — сказал я.

— Будет сделано, — ответил шофер.

— Стыда у них нет, — заключил полицейский.

— Господин Аждари, многовато бьешь, — заметил я.

— Аждарнежад, — поправил полицейский.

Наконец мы приехали в больницу. В отделении для отравившихся нам пришлось ждать очереди — впереди нас было двое. Пока мы сидели в коридоре, полицейский не забывал о своих обязанностях. А я разглядывал двери и стены, прислушивался к голосам издалека и думал о человеке, лицо которого распухло от пощечин, о моем соседе. Я никогда не видал его прежде, зато он постоянно наблюдал за мной, знал обо всех моих делах, во всяком случае, обо всем, что происходило у меня в квартире. И еще я думал, что вдруг он умрет здесь, пока мы дожидаемся очереди…

Коридор был длинный, низкий, стены в холодном свете ламп отливали свинцом. На скамейке, закутанная в невероятно грязную чадру, сидела девочка лет пяти-шести, рядом с ней — мальчик не старше трех на вид. Дети были одни и при нашем появлении словно оцепенели. Только глаза с расширенными от страха зрачками неотрывно следили за нами исподлобья. Когда полицейский снова ударил соседа, девочка схватила мальчика за руку, тот придвинулся к ней, и они уставились на нас с ужасом; потом мальчик разревелся. Девочка прижала его к себе, не сводя глаз с бедняги соседа, а я от всего сердца желал, чтобы он никогда не глотал эти таблетки. Теперь мне казалось невозможным заговорить с детьми, расспросить их — ни из любопытства или сочувствия, ни ради того, чтобы убить время.