— Ты это напиши, оправь в рамку и повесь, — посоветовал мой приятель.

— В горе вино без пользы и женщины без пользы, — договорил Хамазасп.

— Когда снова созреют грецкие орехи, ты, Хамазасп, или сам начни ими торговать, или договорись с лоточником, пусть устроится рядом с твоей лавкой, — сказал я.

Хамазасп поставил перед нами на стойку пиво и колбасу. Все столы были заняты. Теперь у нас за спиной обсуждали Мориса Метерлинка. Я обернулся, чтобы посмотреть на говорившего. Это был толстый парень с очень короткой шеей, если она вообще у него была, и чересчур большими, выпуклыми глазами. Он взмок от жары, но под пиджаком на нем была жилетка, а тесный крахмальный белый воротничок сдавливал то место, где должна была находиться шея, чем, вероятно, и объяснялась необычайная визгливость его голоса. Я встречал его на факультете. Про него говорили, что он выдает себя за сына генерала Ахмади. Позже, в Америке, он пытался убить какую-то женщину, и про него прошел слух, что он сын ремесленника, и это тоже было неправдой. А еще позже я познакомился с ним. Летом он ходил в жилетке, потому что твердо верил, что в детстве его воспитывала гувернантка-англичанка, хотя никакой гувернантки не было. Он был хороший парень и читал Британскую энциклопедию, хотя тот английский, который он знал, был совершенно особым языком, известным только ему одному. В общем, он был хороший парень.

Домой мы вернулись под хмельком. Меня шатало от усталости. Друг собирался на следующее утро рано вставать. Утром я тоже проснулся от звука будильника. Я наблюдал с постели, как он встал, оделся и занялся гимнастикой. Заметив, что я открыл глаза, он спросил:

— Проснулся? — и добавил: — Тогда давай вставай.

— Зачем это мне вставать?

— Провожать.

— Катись к черту.

— Готовь Коран и зеркало, все по обычаю.

Я зевнул. Он кончил зарядку и завязывал шнурки. Я не обращал на него внимания.

— Так, — сказал он, — ты, значит, не идешь.

— Желаю приятно провести время.

— В Хорремшахре сейчас как в аду.

Он поднял чемодан.

— До свиданья.

— С богом.

— Вы не беспокойтесь, отдыхайте, — отозвался он и, уходя, лягнул меня сквозь одеяло так, что я вскрикнул: «Ох, зараза!»

Я лежал под одеялом, прислушиваясь к нарастающему шуму города. Ушибленное место слегка заныло. Я подумал: «Зря поленился, погулял бы» — и снова заснул.

Около полудня я проснулся, взял чемоданчик и отправился в баню. Потом вернулся домой, пообедал и слонялся до половины четвертого. Затем побрился, оделся, вышел на улицу, купил газету, пробежал заголовки и заглянул к испещренную цензурными вымарками первую главу повести, которую обещали печатать, начиная с этого номера. Свернул газету, сунул ее в карман и пошел на перекресток. Прошло немного времени. Стрелки подошли к четырем и побежали дальше. Ее не было. Я отправился по знакомому адресу. Когда я позвонил, вышла девушка, которая открыла мне в прошлый раз. Я поздоровался и сказал:

— Я за пальто. Азизе-ханум велела, чтобы я пришел сегодня.

Узнав меня, девушка улыбнулась, ушла и принесла пальто. Пальто пахло нафталином.

— Спасибо! Вы передали ей, что я пришел?

— Кому? Азизе-ханум?

— Да, скажите ей, что я пришел.

— Она сегодня уехала. В Ахваз.

— Уехала в Ахваз?

— Да, утром.

— Уехала в Ахваз?

— Ну да, в Ахваз, на поезде, сегодня утром.

Я посмотрел на девушку, а она — на меня. Я неподвижно стоял на пороге. В ее взгляде мелькнуло недоумение. Она покачала головой и ушла, не закрыв дверь. Я пошел прочь. Было прохладно. Пройдя несколько шагов, я вытащил газету, развернул, прислонился к дереву, окинул взглядом улицу, кроны деревьев и начал читать.

Перевод Н. Чалисовой.

МЕРТВЫЙ ПОПУГАЙ

Что поделаешь, мне ужасно хотелось петь. Я вернулся домой, собрался было почитать газету — скучно, взялся за книгу — душа не лежит, хотел послушать радио — смотрю, приемник с утра стоит включенный, бормочет еле слышно, а когда я попробовал прибавить звук, в динамике что-то затрещало, и я его выключил. Я понял — мне хотелось петь самому.

Я проверил содержимое шкафа — оставалась одна бутылка вина. Открыл холодильник — три сорта сыра, начатая вареная курица и несколько заветренных кусков мяса, баночка маслин, пять яиц и шесть бутылок пива. Насчет напитков — вино или пиво — я колебался, зато с едой все было ясно.

Первым делом я поставил на огонь сковородку, разбил в мисочку яйца, натер туда немного болгарской брынзы и хорошенько размешал. На другую горелку сунул еще одну сковородку, кинул в нее масло, чтобы растопилось, и вылил яйца с сыром. Потом слегка смазал маслом первую сковородку, от которой уже потянуло перегретым металлом, масло тут же зашипело, и я бросил туда два куска мяса. Включил электрический тостер, заложил в него два ломтика хлеба, поддел ножом яичницу, пригоравшую по краям, и помешал середку, перевернул хлеб в тостере, потом — бифштексы, достал из холодильника курицу и маслины и поставил на стол сковородку с яичницей, перенес на тарелку, снял с огня бифштексы и сел за еду. Тут запахло подгоревшим хлебом. Я вскочил, вынул его, заложил следующую порцию и вернулся к столу. Ни пива, ни вина я решил не пить — мне и так хорошо, зачем зря печень нагружать.

Еще во время возни с ужином губы у меня так и раздвигались в улыбке — душа песни просила. Я уже собрался запеть, но тут смешинка в рот попала, я громко расхохотался, посмеялся всласть, а потом уж начал петь.

Пою и слышу — крик поднялся. Я еще раньше услышал какой-то шум — кажется, у соседа открывали балконную дверь, но я не обращал внимания, пока не остановился, чтобы набрать воздуху, — тут и ворвалась в комнату громкая ругань. «Похоже, это по моему адресу», — думаю, но ведь теперь все друг друга ругают, а обижаются только дураки, так что не стоит и прислушиваться, если, конечно, не хочешь перепалку затеять. Я встал и подошел к балконной двери. Смотрю, на соседнем балконе стоит незнакомый мужчина в рубашке и пижамных штанах. Я вообще соседей не знаю, так, замечал иногда на их балконе цветочные горшки, да еще клетку с попугаем.

— Совсем люди совесть потеряли! — вопил мужчина. Я вижу, что он в мою сторону смотрит, и нараспев спрашиваю:

— Что такое, что случилось, о сосед мой?

— Издеваешься, да?! — взвыл он.

Ну, я решил пока прекратить пение, чтобы разобраться, в чем дело, и нормальным голосом говорю:

— Прошу прощения, что все-таки случилось?

А он все больше заводится:

— Правду говорят: «Наглость — второе счастье!» Постыдился бы! Хамство так и прет!

— Ну ладно, объясни, в чем дело? — говорю я. — Да покороче, время к полуночи, люди спят.

Он опять взревел:

— Полночь!.. Да разве такой идиот, как ты, знает, что такое полночь?

— Сам ты идиот, — ответил я. — Двенадцать ночи, значит.

— Хулиганье! — выкрикнул он и принялся самыми последними словами поносить меня, поздний час — еще и одиннадцати не было, — а заодно и все другие часы. Он кричит, а попугай вторит пронзительным голосом.

Я стою смотрю на него — ну и картина! Этот тип ругался без передышки. Наконец я уловил суть дела: он хочет спать, а я тут распеваю. Все равно как если бы я стал жаловаться, что хочу петь, а он тут спит. Я молчал и разглядывал его, а он от этого еще больше бесился. На улице уже собрались люди — несколько прохожих и лавочник с подручным, — стоят, глазеют. Я было вернулся в комнату в надежде, что он поостынет, но на улице кто-то насмешливо свистнул, кто-то протянул: «Тут без ба-а-бы не обошлось», и вдруг на мой балкон камнем влетел цветочный горшок и разлетелся вдребезги. Это сосед запустил.

— Потише! — говорю я. А он ругается — хуже некуда. Мне стало смешно.

Он наклонился, схватил другой горшок и швырнул в меня, так что внизу только ахнули. Я пропел:

— Тише, тише, не сердись! — и увернулся от горшка, Горшок упал и разбился. Люди на улице зашумели.