В открытое окно машины ворвался ветер и принес с собой пыль и какие-то сухие былинки. Мужчина на секунду зажмурился. Он услышал, как женщина тихо сказала: «Лети». Он открыл глаза и увидел, как женщина нагнулась и снова села прямо.

Не хочет даже до меня дотронуться. Вон как осторожно руку убрала. Сама с собой разговаривает. Надоело ей, видно, все это. Мне тоже надоело. Ей небось хочется, чтобы сейчас здесь, в машине, был Феридун, чтобы они с ним болтали, смеялись, веселились. А что, вполне возможно, он сейчас откуда-нибудь возникнет. Куда бы мы ни поехали, он уже тут как тут, и неизвестно, откуда его приносит. И вообще, почему это он всегда знает, где мы? Может, в этот раз она сама его пригласила?.. Вполне возможно… Ведь она даже нисколько не удивилась, когда он объявился. Наверное, он знал, что она туда приедет…

В воздухе запахло морем, и этот запах следовал за машиной, пока дорога шла вдоль берега.

Мужчина закурил. В зеркале ему были видны губы женщины.

У нее рот как у ребенка, как у невинного младенца. Вчера, когда я разорался, у нее губы задрожали. Я хотел тотчас поцеловать ее, но с нами был Феридун, а при нем я не мог. Он мне на нервы действовал. А что он такого сказал, что я завелся? Кажется… нет, не помню. Надо же, совсем не помню.

Запах моря растаял.

Мужчина смотрел прямо перед собой.

Теперь до конца пути моря уже не будет. Сейчас потянутся поля, рисовые плантации, померанцевые рощи, а моря уже не будет.

Но вот кончились и зеленые квадраты полей. Лента асфальта бежала вперед — дорожка, прочерченная слезой на пыльном лице пустыни. По обочинам, как грозно сжатые кулаки, торчали скалы, туннели злобно ощеривались темными ртами.

Устал я. Хорошо бы сейчас растянуться на кровати — пусть даже в простынях полно песку. И спать. Вчера до утра глаз не сомкнул. На этой жесткой скамейке разве уснешь! Со злости сам себя и наказал — она-то спокойно спала на кровати. Даже не приласкала меня, даже не попыталась узнать, где я лег. И ведь спокойно спала. Не ворочалась. Не слышно было даже, как дышит. Она всегда совсем неслышно спит. Мне, чтобы услышать ее дыхание, каждый раз приходится самому несколько секунд не дышать. Только тогда и можно различить: тихо-тихо, как будто легкий ветерок чуть колышет траву. Мягкое такое дыхание, нежное… и кожа у нее тоже мягкая, нежная. В последние дни стала еще мягче, наверное от моря. А пахнет, как жженый сахар, и даже по цвету немного на него похожа. И плавает она тоже мягко, плавно, как рыбка. От волны к волне. Будто родилась в море и чувствует себя там как дома. Когда она в воде переворачивается на спину, тело ее кажется совсем золотым, а в ресницах поблескивают солнечные лучи. А когда раскинется на песке, мне почему-то представляется пшеничное поле, напоенное влагой, солнцем… волны тугих золотых колосьев, полных жизни и радости… Вот если бы я сумел ей все это сказать. Но как?

За окнами усиливался ветер. Женщина подняла стекло.

Мужчина почувствовал, что она на него смотрит.

Смотрит на меня. Конечно, с Феридуном сравнивает! Сравнивает мою усталую морду с его выбритой, холеной рожей. Видно, не возражала бы, чтобы он сейчас оказался, здесь снова и начал есть ее глазами. Вчера я ведь несколько раз сказал: «Похолодало. Давай оденемся» — так нет же, еще целый час сидела в одном купальнике, а Феридун, хам, всю ее своими взглядами общупал. Ей нравится, когда на нее смотрят. Как, впрочем, и всем женщинам. А этот Феридун…

Мимо пронеслась машина и подняла густую пыль. Мужчина пробормотал: «Куда так разогнался сукин сын!» Женщина поглядела на него. Он хотел было засмеяться и ласково положить руку ей на колено, но вместо этого безразлично уставился перед собой.

Солнце на мгновение повисло на верхушке горы, потом соскользнуло в ложбину между двумя утесами и медленно поползло вниз, пока совсем не скрылось из виду. Небо на западе стало багровым.

Мужчина видел, как заходило солнце, как оно спряталось за горами. Ему было жаль, что женщина не успела это заметить.

Оно все еще на небе, спускается сейчас к морю. У моря закаты дольше и красивее.

Как только солнце скрылось, ветер усилился. Все вокруг заволокла пыль. Дорога была безмолвной и угрюмой.

Мужчина посмотрел на небо.

Как темно. Луны совсем не видно. Темно… Устал я. До чего устал! А она молчит, ничего не спрашивает. Если бы она заснула, я бы поставил машину на обочину и сам бы тоже поспал. Если бы она сейчас со мной разговаривала, мне бы спать не хотелось… И какого черта мы вообще затеяли всю эту поездку? Устал только, а больше ничего.

Небо заволокли облака и пыль.

У меня уже сил нет крутить баранку. И глаза ничего не видят. Не могу больше. Устал, ох как устал…

Солнце скрылось, а луну было не видно. Темная пустая дорога без конца…

Перевод А. Михалева.

ПОМИНАНИЕ

В конце концов решили, что женщины соберутся на поминание^[56] моей двоюродной бабки в нашем доме, да к тому же в пятницу, а мы-то с Мехри договорились, что как раз в пятницу будем вместе готовиться к химии. Вернее, мы договаривались, что Мехри придет к обеду, потом мы до четырех часов позанимаемся, а потом пойдем в кино. Ох уж мне эта бабка! И когда жива была, от нее ничего кроме неприятностей не видели, и когда умерла… Наверно, теперь, раз она умерла, нельзя так про нее говорить. Я тут несколько дней назад что-то сказала — на меня все как накинулись: «О покойниках так не говорят!» Но я ведь и живую-то ее не любила, прямо в глаза ей все говорила — и до сих пор не люблю. Если бы мои сейчас меня слышали, так бы заклевали, что я свету белого невзвидела бы. А когда она жива была, ее вообще никто не любил. Все про нее говорили: «Сварливая, скупердяйка, злая». Зато с того дня, как умерла, только хорошее о ней вспоминают. Так ее расписывают, можно подумать, прямо святая Масуме! И будто бы все слышали ее последние слова, а теперь, как четки, их перебирают и друг другу пересказывают. Только эти ее предсмертные изречения каждый по-своему передает и ни одно из них на бабкины слова не похоже. Меня бы спросили, что́ она перед смертью говорила, я бы сразу сказала — наверняка ведь кричала: «Рогайе, негодяйка! Ты что же это купила? Это не мясо, а дерьмо собачье! Чтоб ты провалилась!» — или что-нибудь в этом же роде. Любой, кто бабку знал, понимает, что она только такое и могла сказать, а не то что там: «Господи, тебе я препоручаю заботу о моих возлюбленных детях!» или «О всевышний, будь теперь ты заступником моих деток!»

Бабка-то своих возлюбленных деток вечно на чем свет стоит поносила, все кричала, что они на ее наследство зарятся.

Она, наверно, права была. Я тебе не рассказывала про разговор тети Фахри с дядей Хасаном? Про то, как они в больнице разговаривали, когда бабке совсем плохо стало? Не рассказывала?

Ну так вот. Мы с тетей Фахри и дядей Хасаном сидели на скамейке в садике у больницы и ждали, когда мама и дядя Ардашир выйдут из палаты. У тети Фахри на пальце было бабкино кольцо. Я и сказала:

— Ой, тетя, как вам идет!

Я думала, вот сейчас она обрадуется, но дядя Хасан не дал ей и рта раскрыть.

— Ни стыда, ни совести, — говорит. — Не могла еще пару дней подождать!

Тут тетя как завизжит:

— Чего ждать-то? Ждать, пока все достанется этой потаскухе жене Хусейна?! Или, может, приберечь для мерзавки, которую ты в один прекрасный день домой приведешь?! Нет уж — все матушкины личные вещи мне останутся.

А дядя Хасан ей говорит:

— Да на что они тебе? Кто же в твои годы драгоценности на себя цепляет? Тебе их разве что в чулке хранить.

Меня от слов дяди Хасана смех разобрал, но по взгляду тети я поняла, что они между собой не шутят.