Но Наливайко всех сильней

Томится думою и страждет;

Его душа чего-то жаждет,

Он что-то на сердце таит;

Родных, друзей, семьи бежит,

Один в степи пустынной бродит

Нередко он по целым дням:

Ему отрадно, сладко там,

Он грусть душевную отводит

В беседе там с самим собой

И из глуши в Чигирин свой

Назад спокойнее приходит.

<4>

Забыв вражду великодушно,

Движенью тайному послушный,

Быть может, я еще могу

Дать руку личному врагу;

Но вековые оскорбленья

Тиранам родины прощать

И стыд обиды оставлять

Без справедливого отмщенья,

Не в силах я: один лишь раб

Так может быть и подл и слаб.

Могу ли равнодушно видеть

Порабощенных земляков?..

Нет, нет! Мой жребий: ненавидеть

Равно тиранов и рабов.

<5>. Смерть чигиринского старосты

С пищалью меткой и копьем,

С булатом острым и с нагайкой,

На аргамаке вороном

По степи мчится Наливайко.

Как вихорь бурный конь летит.

По ветру хвост и грива вьется,

Густая пыль из-под копыт,

Как облако, вослед несется…

Летит… привстал на стременах,

В туман далекий взоры топит,

Узрел — и с яростью в очах

Коня и нудит и торопит…

Как точка перед ним вдали

Чернеет что-то в дымном поле;

Вот отделилась от земли,

Вот с каждым мигом боле, боле,

И наконец на вышине,

Средь мглы седой, в степи пустынной,

Вдруг показался на коне

Красивый всадник с пикой длинной…

Козак коня быстрей погнал;

В его очах веселье злое…

И вот — почти уж доскакал…

Копье направил роковое,

Настиг, ударил — всадник пал,

За стремя зацепясь ногою,

И конь испуганный помчал

Младого ляха под собою.

Летит, как ястреб, витязь вслед;

Коня измученного колет

Или в ребро, или в хребет

И в дальний бег его неволит.

Напрасно ногу бедный лях

Освободить из стремя рвется —

Летит, глотая черный прах,

И след кровавый остается…

<6>

«Ты друг давно мне, Лобода,

Давно твои я чувства знаю,

Твою любовь к родному краю

Я уважал, я чтил всегда;

Ты ненавидишь, как злодеев,

И дерзких ляхов и евреев:

Но ты отец, но ты супруг,

А уж давно пора, мой друг,

Быть не мужьями, а мужами.

Всех оковал какой-то страх,

Все пресмыкаются рабами,

И дерзостно надменный лях

Ругается над козаками».

«Ты прав, мой друг, люблю родных,

Мне тяжко видеть их в неволе,

Всем жертвовать готов для них,

Но родину люблю я боле.

Нет, не одна к жене любовь

Мой ум быть осторожней учит, —

Нередко дума сердце мучит,

Не тщетно ли прольется кровь?

Что, если снова неудача?

Вот я чего, мой друг, боюсь, —

Тогда, тогда святая Русь

Навек страною будет плача».

<7>

Протяжный звон колоколов

В Печерской лавре раздавался;

С рассветом из своих домов

Народ к заутрене стекался.

Один, поодаль от других,

Шел Наливайко. Благовенье

К жилищу мертвецов святых

И непритворное смиренье

В очах яснели голубых.

Как чтитель ревностный закона,

К вратам ограды подойдя,

Крестом он осенил себя

И сделал три земных поклона.

Вот в церкви он. Идет служенье,

С кадильниц вьется фимиам,

Сребром и златом блещет храм,

И кротко-сладостное пенье

Возносит души к небесам.

В углу, от всех уединенно,

Колени преклоня смиренно,

Он стал. В богатых жемчугах

Пред ним Марии лик сияет;

Об угнетенных земляках