Я глубоко вздохнул, собираясь с духом. Этот рассказ давался мне невероятно тяжело.

— Я вам сейчас всё расскажу, — начал я, и слова полились, обрывистые и тяжёлые, как камни.

Я говорил о похищении, о звонке, о видео, о Глебе, обо всём, что знал. На том конце провода воцарилась мёртвая, тяжёлая тишина. Он не перебивал, не задавал вопросов. Я лишь слышал его ровное, немного учащённое дыхание. Мужчина слушал так, будто впитывал каждую букву, каждый оттенок моего голоса, оценивая степень угрозы.

Когда я закончил, в трубке на несколько секунд воцарилась полная тишина. Казалось, Владимир Александрович даже не дышит.

— Понял. Жду адрес, — наконец прозвучало из динамика телефона. Голос был абсолютно ровным, но в нём чувствовалась такая сконцентрированная, холодная ярость, что по спине пробежали мурашки. — Присылайте геолокацию. Выезжаю немедленно.

Через пятнадцать минут, показавшихся вечностью, оглушительную тишину в кабинете прорезал резкий писк телефона Сизовой. Денис взглянул на экран, и его лицо стало непроницаемой маской. Он молча показал мне сообщение — геолокация, присланная с того же неизвестного номера. Один короткий, решительный кивок.

— Выезжаем.

Я резко развернулся к выходу, адреналин уже жёг кровь, но железная хватка на моём предплечье остановила меня.

— Марк, — голос Дениса был низким, почти беззвучным, но в нём слышалось стальное напряжение. — Я знаю, мне тебя не отговорить и не удержать. Но, ради всего святого, поезжай позади нас, не несись вперёд. И, пожалуйста... без геройства. Один неверный шаг — и всё пойдёт к чёрту.

Лиля вскочила, её глаза метались между нами, полные отчаянной решимости.

— А я?

— Ты, — Денис положил ей на плечо тяжёлую, неподвижную руку, — остаёшься здесь. Дежурный принесёт тебе чаю. И никуда не выходи, понятно?

Она хотела возразить, её губы уже открылись для протеста, но она увидела наши с Денисом лица — окаменевшие, готовые к бою, — и безвольно опустилась на стул.

Мы быстрыми шагами неслись по коридору. Денис на ходу отдавал в рацию тихие, отрывистые команды, его голос был жёстким и лишённым всяких эмоций. А у меня в груди колотилось что-то тяжёлое и безумное. Не сердце — кузнечный молот, выбивающий из меня весь воздух, всё разумение.

В голове крутилось одно лишь имя. Вероника. Её дерзкая, вызывающая ухмылка, которую она надевала как доспехи. Её острый, ядовитый язык, умевший ранить и исцелять одним лишь словом. Её странная, непоколебимая, какая-то дикая и настоящая преданность. И сейчас она там. Одна. В темноте. С этими тварями. Что они с ней делают? Что они уже успели сделать?

Я влетел в машину и резко завёл двигатель.

— Всё будет хорошо, — бросил Денис, уже садясь за руль служебной машины. — Просто дыши.

Но я не мог дышать. Воздух словно стал густым и тяжёлым. Машина неслась по разбитой просёлочной дороге, подбрасывая на ухабах. А мимо в окне мелькали уродливые, корявые стволы сосен, покосившиеся заборы заброшенных домов — словно декорации к самому жуткому моему кошмару.

В ушах стоял оглушительный, нарастающий гул. Это был не рёв мотора — это была моя собственная ярость. Дикая, слепая, всепоглощающая. Она била в висках, пульсировала в сжатых кулаках. Пальцы так сильно впились в руль, что я почувствовал неприятный скрип.

«А что если… что если…» — пронеслось в голове снова и снова раскалённой иглой.

И я внезапно, с немой яростью, со всей силы ударил рукой по рулю. Резкий, неприятный звук оглушил на секунду даже рёв мотора. Мысли сводили с ума, накатывая вихрем ужасающих картинок. Они кружились в голове, не давая передышки, сжимая горло ледяными пальцами. Мне нужно было заглушить этот внутренний вопль. Немедленно. И я нажал на кнопку воспроизведения музыки, выкрутив громкость так сильно, что та била по ушным перепонкам.

Салон мгновенно взорвался тяжёлым, яростным рифом трека Globus — You And I, которая уже почти заканчивалась, оглушая своим проигрышем. Орущие гитары, грохочущие барабаны, хриплый, надрывный вокал — всё это слилось в один сплошной, катарсисный рёв. Музыка заполнила собой всё пространство, вытесняя страх, выжигая панику, оставляя только чистейшую, неконтролируемую ярость. Я вжался в сиденье, стиснул зубы и смотрел в приближающуюся темноту за лобовым стеклом, позволяя звуку уносить себя навстречу тому амбару, к ней на помощь.

Машины заглохли в полукилометре от амбара, уткнувшись в густую стену придорожного бурьяна. Вечер был неестественно тихим, лишь ветер шелестел сухой травой.

— Периметр. Полная тишина. Ждём моего сигнала, — приказ Дениса был едва слышным выдохом. Бойцы в чёрной экипировке бесшумно растворились в темноте, начиная сложное, неторопливое движение — им предстояло скрытно преодолеть заросшее бурьяном поле и занять позиции со всех сторон сарая, чтобы исключить любые пути отхода.

Я стоял рядом с Денисом, и каждый нерв моего тела был натянут до предела. Сквозь щели в стенах амбара пробивался тусклый, неровный свет керосиновой лампы или фонаря. Изнутри доносились голоса, перемежающиеся грубым, бессердечным смехом. Я не успел и подумать о том, над чем они могли ухмыляться и смеяться, или представить, что они делают в этот момент, как вдруг тишину разорвал не крик, а сдавленный, душераздирающий женский крик. Её крик.

— Денис! — моё шипение было полным отчаяния.

— Ждём! — его ответ был стальным, но в глазах читалось то же напряжение. — Они ещё не на позициях! Любой шум — и они всё поймут!

Прошла ещё одна мучительная минута. И тогда из амбара донеслись другие звуки — приглушённый крик боли Глеба и плач Вероники. Стеклянный щит моего самообладания треснул и рассыпался в прах. Все приказы, все планы испарились.

— Я больше не могу! — я рванул с места, несясь напрямик через колючий бурьян к чёрному силуэту амбара. Позади раздалось шипение Дениса в рацию: — Отмена скрытности! Штурмовой вариант! Немедленно! — и его крик мне вслед: — Марк, стой! Чёрт!

Но я уже не слышал. Я бежал, спотыкаясь о кочки, ветки хлестали по лицу. Прямой путь занял около минуты. Я плечом врезался в старую, прогнившую дверь. Она с треском поддалась, отскочив внутрь. Картина, открывшаяся мне, навсегда врезалась в память.

Вероника сидела привязанная к стулу посреди этого хаоса. Её лицо было залито слезами и грязью, светлые волосы слиплись. А её глаза… её огромные, зелёные глаза, полные животного ужаса, были прикованы ко мне. В них читалась не мольба, а немой, всепоглощающий укор: «Почему так долго?»

Рядом, избитый до неузнаваемости, безвольно опустивший голову сидел Глеб. А между ними стояли двое тварей, и только один находился в тени в глубине амбара, покуривая сигарету. Один из них, здоровенный с обритой головой, развернулся ко мне с медленной, хищной ухмылкой, держа жёстко своими руками Веронику за подбородок.

— О! А ты кто такой? — с силой отшвырнув её лицо в сторону, он двинулся на меня, тяжело ступая по грязному полу. — Новый друг этой крысы? — он кивком указал на Глеба. — Или девкин хахаль?

Я, не помня себя от ярости, встретил его ударом в челюсть. Раздался глухой, сочный хруст. Он отшатнулся, плюнул кровью, но его ухмылка стала только шире.

— Ого, драчун! — проворчал он и снова пошёл на меня, уже без спешки, чувствуя своё превосходство в массе.

Второй, низкорослый и вертлявый, попытался зайти сбоку, но я успел развернуться и встретил его жёстким локтем в лицо. Тот захрипел и отошёл в сторону, хватаясь за нос. Но первый, воспользовавшись моментом, обхватил меня сзади, пытаясь скрутить. Я рванулся вперёд, сделав бросок через бедро, и мы оба с грохотом рухнули на землю. Пыль взметнулась столбом. Я оказался сверху, нанося короткие, жёсткие удары в корпус, но он был крепок, как бык.

Вертун быстро оправился и вцепился мне в спину, пытаясь оттащить. Я извивался, брыкаясь и пытаясь достать хотя бы одного из них. Мне удалось встать на ноги, отбросив вертуна ударом ноги в живот. Он согнулся пополам со стоном. Но здоровяк уже поднялся. В его глазах горела уже не ухмылка, а чистая злоба. Он, как таран, разбежался и врезал мне кулаком в солнечное сплетение. Воздух вырвался из лёгких с хрипом. От его удара я отлетел к стене, задев плечом старую полку с хламом.