Видео уходило в повтор. В аудитории повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь сдавленными всхлипами Лилии. Студенты молча смотрели на нас с огромными глазами. Всё — лекция, университет, правила, условности — всё это рассыпалось в прах в одно мгновение.

— Что случилось? — чей-то испуганный шёпот прозвучал с задних рядов.

Но я уже не слышал.

— Собирай вещи, — прорычал я Сизовой, и мой голос прозвучал чужим, низким и хриплым, как скрежет камня по камню. — Быстро.

Она беспомощно кивнула, её дрожащие пальцы лихорадочно сгребали в сумку тетрадь и ручку, роняя их и снова поднимая.

Я обернулся к аудитории. Бледные, испуганные лица смотрели на меня. — Тема номер восемь в ваших методичках, — моя команда прозвучала как выстрел, слишком громко и резко для этих стен. — Сделайте конспект. На сегодня всё, свободны.

Никто не спорил. Никто не задавал вопросов. Студенты, как стая напуганных птиц, молча и быстро стали покидать аудиторию. Через пару минут она опустела, остались только мы двое, гнетущая тишина и призраки с того видео, что продолжало мерцать у меня перед глазами.

Я схватил свою сумку, сунул в неё злополучный телефон Лилии.

— Поехали, — я не предлагал, а приказывал, и моя рука на её локте была не поддержкой, а жёстким руководством к действию.

Мы почти бежали по пустынному коридору. Стук наших шагов отдавался в тишине, как удары сердца. Мои мысли лихорадочно работали, выстраивая и тут же отвергая версии, планы, возможности.

Глеб. Вероника. Кто? Зачем? И почему видео было послано именно Лиле?

Я захлопнул дверь машины и резко рванул с места к единственному человеку, который мог мне помочь и имел опыт в таких делах.

— Рассказывай всё, — приказал я подруге Вероники, летя по трассе и чувствуя её всхлипывания на соседнем сиденье. — Всё, что знаешь. С самого начала.

И она, сбиваясь и всхлипывая, поведала мне всю историю: про их знакомство, про отношения, про постоянные ссадины на теле Глеба, про то, как он резко прекратил с ней общение. Она запиналась, заикалась, но продолжала говорить, а я всё никак не мог понять, при чём тут моя девочка?

В это самое время в квартире Вероники ничего не подозревающий и больной Даня, обложившись горами салфеток, включал свой любимый сериал «Секс в большом городе». Начиналась серия под названием «Ситуация критическая».

Глава 54

Глеб

Час назад

Сознание возвращалось тягучими, мутными волнами. Каждая приносила с собой новую порцию боли — тупой, раздирающей, пульсирующей в такт бешеному стуку сердца. Голова раскалывалась так, будто по черепу били кузнечным молотом. Я попытался открыть глаза, но правое оказалось слеплено засохшей кровью и чем-то липким. Левое приоткрылось на мгновение, выхватив из полумрака кошмарно знакомые детали: прелую солому на земляном полу, прогнившие стропила, затянутые паутиной, тёмные разводы плесени на стенах. Старый заброшенный амбар на окраине деревни. То самое место, недалеко от дома моей прабабки, в котором я пытался затаиться, как затравленный зверь.

Тугие пластиковые стяжки мертвой хваткой впивались в запястья, приковывая к спинке грубого деревянного стула. Любая попытка пошевелиться отзывалась огненной болью в сломанных рёбрах. Дышать было невыносимо больно. Каждый вдох — короткий, хриплый, прерывистый.

Передо мной, расставив ноги, стоял он. Тень из прошлого, преследовавшая меня все эти годы. Его лицо, изборождённое шрамами и тюремной жизнью, казалось высеченным из камня. Он неспеша закурил, сделал медленную затяжку, и едкий дым тёплым облаком ударил мне прямо в лицо, заставив зашевелиться и закашляться.

— Думал, спрячешься, мразь? — его голос был низким, привыкшим отдавать приказы. В нём не было вопроса. Лишь констатация моего наивного идиотизма. — В этой богом забытой дыре? Думал, мы тебя не достанем?

Я молчал. Что я мог сказать? Все слова, все оправдания были произнесены давным-давно на том самом суде и оказались пустым звуком. Я просто смотрел на него своим единственным глазом, чувствуя, как по щеке медленно стекает струйка тёплой крови из рассечённой брови.

Он швырнул окурок на землю, раздавил его ботинком с таким отвратительным хрустом, будто ломал кости.

— Помнишь, сколько лет, а? — он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла меня целиком, поглотив последние проблески света. — А у меня до сих пор в башке тот сраный стук молотка судьи. «Семь лет».

И тут же его колено с размаху врезалось мне в грудь.

Воздух с силой вырвался из лёгких с хриплым, животным стоном. Белая, ослепляющая вспышка боли на мгновение стёрла всё. Мир поплыл, а в ушах зазвенело. Я повис на стяжках, тщетно пытаясь вдохнуть хоть глоток воздуха.

— Семь лет, уёбок! — его лицо снова оказалось в сантиметрах от моего. Я чувствовал его запах — дешёвый табак, пот и чистая, неразбавленная ненависть. — А ты что? Отмазался, как всегда, на папины денежки?

Его пальцы впились мне в щёку, сжимая так, что больно скрипнули зубы. Он заставил меня смотреть на себя.

— Я там в говне кис, а ты тут что? Под крылышком у папочки сидел да девок трахал? А? Спокойно тебе жилось?

Внутри всё сжалось в комок страха и отчаяния. Это был тот самый финал, которого я боялся каждый день, каждую ночь. Тот самый конец, который я предчувствовал. И самое ужасное — я знал, что заслужил каждую секунду этого. Каждый удар. Каждое его слово.

Мысль о Лиле, о Нике пронзила мозг как раскалённая игла. "Только бы они были далеко и в безопасности. Только бы их не нашли. Пусть лучше это буду только я".

Он отпустил моё лицо с таким отвращением, будто коснулся чего-то грязного.

— И знаешь, что самое смешное? — он отошёл и снова закурил, глядя на меня с холодной, бесчеловечной усмешкой. — Ты правда думал, что спрячешься. Бегал от моих ребят, как перепуганная шавка, а оказалось, что ты просто говно, которое сейчас будут размазывать по стенке.

Он посмотрел на своих молчаливых дружков, стоявших в тени, неподвижных и безликих, как статуи.

— Ну что, пацаны, — его голос снова обрёл эту страшную, деловую живость. — Давайте познакомим моего когда-то лучшего друга поближе с его прошлым. Чтобы он его наконец-то прочувствовал всё, до самого конца.

Они двинулись ко мне, и я, превозмогая боль, выдохнул:

— Ты же понимаешь... что за такое... снова попадёшь?

Он замер на секунду, и его лицо исказила ещё более горькая и страшная усмешка.

— А мне терять уже нечего, Глебушка, — его голос стал тише, но от этого лишь страшнее. — Ни будущего, ни настоящего. Ничего, за что бы я держался. Осталось только одно... Огромное, животное желание, чтобы ты мучался. Так же сильно. Так же долго. Как мучался я все эти годы.

Он кивнул своим людям, и я снова погрузился в мир кулаков, сапог и хриплых ругательств. Я не кричал. Просто втягивал голову в плечи, пытаясь поймать хоть глоток воздуха меж ударов, которые обрушивались на спину, живот, лицо. Боль стала чем-то общим, сплошным фоном, белым шумом агонии. Сознание уплывало, и я почти уже схватился за эту соломинку — возможность отключиться, сбежать.

И сквозь этот грохот в собственной голове я услышал его голос, холодный и чёткий, как лезвие:

— Всё, Глебушка. Ты за всё ответишь. И баба твоя ответит. Её уже везут.

Лиля.

Мысль пронзила словно током. Нет. Только не она. Они нашли её. Из-за меня. Я всё равно её не уберёг.

В глазах потемнело от ужаса, затмившего даже физическую боль. Я готов был завыть, начать умолять его о чём угодно. И в этот миг снаружи, за стенкой амбара, резко затормозила машина. Чьи-то быстрые, лёгкие шаги по земле и голос. Чёткий, ярый, полный такой ярости, что её не спутать.

— Не трогай меня! Отпусти!

Вероника.

Это был не крик страха. Это был боевой клич.

Дверь амбара с грохотом распахнулась, впуская слепящий луч закатного света. На её фоне — её силуэт. Не Лили. Ники.