— ...и сегодня Марк спросил меня на семинаре, а я просто потеряла дар речи, когда он впился в меня своим серьёзным взглядом! — щебетала блондинка с розовыми кончиками волос, размахивая руками. — У него такие пронзительные глаза!

— Ты ему определённо нравишься, точно говорю! — с уверенностью поддержала её подруга. — Иначе зачем бы он выделял именно тебя

Меня будто окатили ледяной водой. Кровь ударила в виски, а в груди что-то едкое и колючее сжалось в тугой комок.

— Марк? — прошипела я, обращаясь к Лиле, но не сводя глаз со спины тех двух. — С какой стати эта... девушка позволяет себе так его называть? Без отчества? Как какого-то... мальчика с соседнего двора!

Лиля лишь покачала головой, с лёгкой усмешкой наблюдая за моей реакцией.

— Ну, вообще-то, он для них и есть «Марк», — пожала она плечами. — Молодой, харизматичный преподаватель. Естественно, они мечтают. Расслабься. Пусть помечтают. Всё равно им ничего не достанется. — Она толкнула меня локтем в бок, лукаво подмигивая. — Марк Викторович, если что, уже давно и безраздельно у твоих ног. Буквально.

Но её слова плохо доходили до моего сознания. Я шла, яростно сжимая ремень сумки с огромной силой. Каждый их смех, каждое непринуждённое «Марк» отзывалось внутри меня мелкой, ядовитой дрожью. Это была иррациональная, дикая ревность, против которой не было лекарства. Я злилась на них — за эти взгляды, за этот фамильярный тон. И злилась на него — за то, что он был таким... таким доступным для их восхищённых вздохов. И больше всего я злилась на себя — за эту неспособность взять себя в руки, за эту детскую, унизительную слабость.

Мы зашли в аудиторию. Он уже был там, что-то писал быстрым почерком в журнал с той сосредоточенной точностью, что сводила меня с ума. Его взгляд скользнул по мне — мгновенный, молниеносный, но за эту секунду в нём промелькнуло всё: узнавание, тепло, тайная усмешка и то самое безмолвное понимание, что было только между нами. И на мгновение я успокоилась. Но лишь на мгновение.

Правила. У нас были строгие, нерушимые правила. Никаких взглядов, никаких намёков, никакого общения, выходящего за профессиональные границы. В стенах университета мы были строго преподаватель и студентка. Но сегодня... сегодня что-то щёлкнуло внутри. Я часто ловила разные сплетни или обрывки разговоров о «самом сексуальном преподавателе в мире», вот только он был МОИМ. И я, как бы ни хотела, не могла заявить об этом на весь университет, но могла сделать то, за что явно потом придётся заплатить.

В октябре погода сменялась непредсказуемо: то прохладно и туманно, то вдруг жарко, словно лето вернулось. Сегодня был как раз второй случай. Окна были закрыты, а от ревности и бессилия моё тело пылало изнутри. Пара шла своим чередом. Марк, как обычно, восседал на краю стола, монотонно диктуя сложные тезисы о патологической реактивности. Его руки были скрещены на груди, взгляд устремлён в окно. А я, как на зло, надела свою белую рубашку в синюю тонкую полоску и кожаную короткую юбку-солнце.

Я лениво выводила в тетради абстрактные узоры, зная, что дома он всё равно не откажет мне в просьбе поделиться конспектом. Потом подняла глаза и поймала его спокойный, отстранённый взгляд. Медленно, почти театрально, мои пальцы потянулись к верхней пуговице.

— Боже... как же душно... — прошептала я, обращаясь к Лиле, но ровно настолько громко, чтобы он услышал. Да, моё место на первом ряду неподалёку от его стола теперь твёрдо закрепилось за мной.

Он не вздрогнул, не обернулся. Но через пару секунд, не прерывая диктовки, он отошёл от стола, прошёл к окну, распахнул его настежь и так же молча вернулся на место. Ни одного взгляда в мою сторону. Ни одного намёка на реакцию.

Что ж... Ладно.

Мои пальцы потянулись ко второй пуговице. Небольшая, едва заметная ямочка у начала груди приоткрылась, а он продолжил читать, и его голос не дрогнул ни на полтона.

Лиля, сидевшая рядом, подавила смешок и незаметно подтолкнула ко мне свой карандаш, подмигнув. Вызов был принят. Я принялась катать карандаш по столу, будто от скуки, а затем легонько толкнула его, и тот со звоном упал между моим столом и столом Марка.

И вот он — мой ход. Я наклонилась через стол, якобы чтобы посмотреть, куда же укатился мой карандаш, позволив краю рубашки отъехать в сторону. Расчёт был точен: только он мог видеть открывшийся вид — вздымающуюся грудь и очертания кружевного белого бюстгальтера.

Воздух в аудитории застыл. Марк замолчал на полуслове. В наступившей тишине было слышно, как за окном кричит ворона.

Прочистив горло, Марк остановился, давая передышку моим однокурсникам, а сам подошёл к карандашу, взял его и, глядя мне в глаза, положил на мой стол. Его глаза сказали мне всё. В них была и страсть, и одновременно ярость. Да. Я знала, на что шла, знала, что сейчас нарушаю наши согласованные правила, но ничего не могла с собой поделать. После слов той девицы мне хотелось ещё раз удостовериться, что он только мой. И пусть это было по-детски, мне всё равно. Сегодня вечером я уезжала к маме на три долгих дня, и теперь я уеду со знанием, что он точно не забудет этот урок.

Остаток пары я сидела смирно, тихо торжествуя и надеясь услышать те самые слова, на которые так намекала. И я их услышала.

— Благоволина. — все замерли на полпути к выходу. Он стоял у кафедры, не глядя на меня, перекладывая бумаги. — Задержитесь, — сказал он очень… очень строго и серьёзно, так что по рукам сразу пробежался холодок.

Дождавшись, когда последний студент скроется за дверью, он щёлкнул замком. Звук прозвучал оглушительно громко в внезапно наступившей тишине. Марк медленно повернулся ко мне. Его лицо было невозмутимым, но в глазах бушевала настоящая буря.

— И что это было? — его голос был низким, обволакивающим и опасным. Он сделал шаг вперёд, заставляя меня инстинктивно отступить к столу. — Публичная демонстрация? Проверка границ? Или просто неудачная попытка саботажа моей лекции?

Он стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела и едва уловимый запах его парфюма, смешанный с запахом старой бумаги.

— Мне было душно, — выдохнула я, пытаясь сохранить на лице невинное выражение.

— Душно, — он повторил за мной, и в его голосе зазвучала ядовитая усмешка. Он сделал ещё шаг, и теперь между нами не оставалось совсем никакого пространства. — И для решения этой проблемы потребовалось расстегнуть аж две пуговицы и устроить трюк с падающим карандашом?

Его рука легла на моё бедро, чуть выше колена. Касание было лёгким, почти невесомым, но от него по всему телу пробежали мурашки. — Ты играешь с огнём, Вероника.

— А вы боитесь обжечься, Марк Викторович? — томно прошептала я, глядя ему прямо в глаза, бросая вызов.

Его пальцы начали медленно, почти лениво двигаться вверх по моему бедру, скользя по капроновым колготкам и забираясь под короткую юбку. Каждое прикосновение было обжигающим и властным.

— Я не боюсь огня, — его голос стал тише, гуще, приобрёл бархатистые, интимные нотки. — Я просто предпочитаю управлять им. А не позволять маленьким, непослушным искрам устраивать пожары там, где это совершенно неуместно.

Его ладонь скользнула ещё выше, сжимая плоть у самого края белья, и я непроизвольно вздохнула, чувствуя, как ноги подкашиваются.

— Это... это было неуместно? — мне с трудом удалось выжать из себя хоть что-то связное.

— Крайне, — он наклонился так, что его губы оказались в сантиметре от моего уха. Его дыхание обожгло кожу. — Потому что теперь я не могу думать ни о чём, кроме того, как наказать тебя за это... непослушание. И как вознаградить за ту дерзость, что сводит меня с ума.

Его пальцы впились в мою ягодицу, властно и уверенно, и по всему телу прошла волна жара. В кабинете пахло книгами, строгостью и нарастающей, запретной страстью, которая вот-вот должна была взорвать всё вокруг.

— Но сейчас я должен быть на собрании в деканате, так что тебе повезло, — произнёс он, внезапно отстраняясь со сдержанным смешком. Воздух, секунду назад густой от напряжения, снова стал обычным. Он направился к своей сумке, движения вновь стали собранными и профессиональными. — Подожди меня в машине. Это минут на двадцать, а потом я отвезу тебя домой и на вокзал, — сказал он, ухмыляясь. 1:1.