— Я... сбиваю с толку преподавателя клинической психологии? — прошептала я, чувствуя, как трепещет под его пальцами каждый нерв. — Это достижение.

Он наклонился так, что его лоб почти коснулся моего.

— Ты — самое хаотичное и не поддающееся никакому анализу явление, которое со мной случалось. И единственное, которое я не хочу прекращать изучать.

И он поцеловал меня. В этом поцелуе не было ни грамма той стерильной чистоты, что царила вокруг. Он был густым, сложным, запутанным и бесконечно глубоким, будто он пытался найти в нём ответ на тот самый хаос, что я в него принесла.

Он не отпускал мой взгляд, и в его глазах читалось то же смятение, что и во мне. Этот поцелуй был не продолжением, а новым началом — медленным, осознанным, в тысячу раз более опасным, чем первая, яростная вспышка в машине.

Его руки скользнули с моей талии вниз, к бёдрам, и он безо всякого усилия приподнял меня, как перышко. Я на мгновение повисла в воздухе, чувствуя под собой прохладу отполированного дерева его стола. Он усадил меня на самый край, раздвинув стопки бумаг идеальным движением, не глядя, будто делал это тысячу раз. Ни один листок не упал.

Я сидела на его столе, как на пьедестале, а он стоял между моих ног, его руки упёрлись в столешницу по бокам от меня, замыкая меня в пространстве, состоящем только из него.

— Идеально, — прошептал он, и его губы снова нашли мои.

Этот поцелуй был другим. Нежным и исследующим. Он не торопился, словно боялся упустить малейший оттенок вкуса, малейшую дрожь. Его язык скользнул по моей нижней губе, заставив меня содрогнуться, а его пальцы вцепились в край стола так, что кости выступили белыми пятнами. Он сдерживал себя, и в этом напряжении была невероятная, почти невыносимая сладость.

Я откинула голову назад, подставляя шею, и он немедленно последовал за мной, прижавшись губами к тому месту, где пульс бился, как птица в клетке. Его поцелуи опускались ниже, к ключице, оставляя на коже невидимые следы, которые жгли сильнее любого синяка.

Мои пальцы вцепились в его волосы, сминая безупречную укладку, и я почувствовала, как он тихо застонал — низко, глубоко, почти животно. Этот звук ударил меня в самое нутро, заставив сжаться всё внутри.

Он снова вернулся к моим губам, но теперь в его поцелуе появилась знакомая ярость, та самая, что снесла все плотины в салоне машины. Он уже не изучал, а брал. Забирал моё дыхание, моё сознание, мою волю. Одна его рука отпустила стол и обвила мою спину, прижимая к себе так сильно, что я чувствовала каждый мускул его тела.

Мы дышали на одного, прерывисто и громко, и этот звук оглушительно гремел в идеальной, тихой комнате, нарушая её стерильный порядок раз и навсегда. Где-то далеко зазвонил телефон, но он лишь глубже вжался в мой рот, игнорируя его, игнорируя всё на свете, кроме нас.

Его пальцы, ещё недавно такие нежные, вдруг обрели стремительную, почти грубую целеустремлённость. Он оторвался от моих губ, его дыхание было прерывистым и горячим.

— Я надеюсь, ты простишь меня за это, — прошептал он хрипло, и его руки скользнули к тонким бретелькам моего платья.

Он не стал искать застёжку. Он просто вцепился в шёлковые лямки и резко рванул на себя. Раздался сухой, щемящий звук рвущейся ткани. Бретельки оборвались, как струны, и платье поползло вниз, обнажая плечи, грудь, талию. Я ахнула, не от боли — от шока и дикого возбуждения, вызванного этой внезапной силой.

— Марк... — вырвалось у меня, когда он, не отрывая тёмного, полного голода взгляда, стянул платье до пояса.

—Я ужасно скучал, — его голос был низким, сдавленным желанием. Он прижал горячий рот к моему обнажённому плечу. — А еще я сходил с ума каждый раз, когда смотрел на эту родинку на каждой паре.

Его слова заставляли мурашки бежать по коже. Мои пальцы дрожащим движением потянулись к его ремню. Пряжка поддалась с глухим щелчком.

— Тогда мы квиты, — прошептала я, срывая уже расстёгнутый ремень с петель брюк. Звяканье отброшенной пряжки было резким и окончательным. — Я сходила с ума, ловя на себе твой аналитический взгляд на парах... и мечтала увидеть в нём хотя бы намёк на то безумие, что я вижу сейчас.

Он застонал от моих слов, низко и глубоко. Его руки схватили меня под бёдра и поставили на пол. Теперь мы стояли лицом к лицу, почти не дыша, разделённые лишь тонкими слоями ткани, которые отделяли нас от последней грани.

— Сними с меня это, — приказал он тихо, почти беззвучно, его глаза пылали в полумраке.

Мои пальцы запутались в мягком хлопке его футболки. Я потянула её вверх, он помог, сбрасывая её через голову одним резким движением. И вот он — весь, передо мной. Сильный, рельефный, реальный до боли. Я прижала ладони к его горячей коже груди, чувствуя под пальцами бешеный стук его сердца.

— Боже, — выдохнула я, не в силах вымолвить больше.

Он притянул меня к себе, и кожа к коже — это было подобно удару тока. Его губы нашли мои в новом, ещё более жгучем поцелуе. Его руки скользили по моей спине, срывая последние преграды.

Затем он медленно попятился, его тёмный, полный обожания взгляд скользнул вниз, по моему телу, к самым ногам. Он не сводил с меня глаз, опускаясь на колени передо мной. Паркет холодно упёрся в его колени, но он, казалось, не замечал этого.

Его большая, тёплая рука мягко обхватила мою лодыжку. Лёгкий вздох вырвался из его груди. Он наклонился, и его губы, обжигающе горячие, коснулись самой хрупкой, самой уязвимой точки — косточки на моей щиколотке.

Я вздрогнула от неожиданности и невероятной нежности жеста. Этот могущественный, собранный мужчина, преподаватель, чей аналитический ум мог разложить на атомы любую эмоцию, теперь стоял на коленях у моих ног.

Он поднял на меня взгляд. В полумраке его глаза были абсолютно чёрными, бездонными, и в них пылала полная, безоговорочная капитуляция.

— Вот и всё, — прошептал он, и его голос звучал сломанно и преданно. — Теперь я полностью в твоей власти.

Его дыхание было горячим и влажным. Он говорил это с такой искренней, такой абсолютной самоотдачей, что у меня перехватило дыхание. Это было страшнее и прекраснее любой страсти. Это была полная власть. И он добровольно, на коленях, отдавал её мне. Он снова приник губами к моей коже, на этот раз целуя нежную внутреннюю сторону лодыжки.

И эта ночь растворила нас. Не было больше Марка Викторовича, строгого преподавателя, и Вероники, его студентки, запутавшейся в своих чувствах. Остались только мы — два тела, две души, сплетённые воедино в полумраке, на прохладном шёлке его простыней.

Мы любили друг друга медленно и торопливо, тихо и громко, с шёпотами признаний и немым криком восторга. Каждое прикосновение его рук было не просто лаской — оно было вопросом, на который моё тело отвечало безудержной отдачей. Он исследовал меня, как неизведанную землю, а я открывала в себе океаны, о которых не подозревала.

В какой-то момент я поймала себя на мысли, что смеюсь. Смеюсь тихо, счастливо, от щекотки его дыхания на шее и от абсурдного, оглушительного счастья. Он остановился, посмотрел на меня — и его глаза тоже рассмешились, и он присоединился ко мне. И мы лежали, сплетённые, и смеялись в полутьме, как два сумасшедших, нашедших друг друга в безумном мире.

Мы разговаривали шепотом, обрывками фраз, урывками между поцелуями. Говорили о пустяках, о серьёзном, о том, что было страшно произнести вслух при свете дня. Ночь стирала стыд, оставляя лишь голую, трепетную истину. Он рассказывал, а я слушала биение его сердца под щекой, и это был самый честный рассказ из всех.

Силы покидали нас волнами. Мы затихали, прижимаясь друг к другу, слушая, как дыхание выравнивается, а сердца продолжают стучать в унисон — настойчивый, живой ритм нашего общего бытия. И потом, через пять минут, или через час, чья-то рука снова начинала неторопливое путешествие по знакомой уже коже, и всё начиналось сначала. Медленнее, ленивее, но с той же неутолимой жаждой.

А за окном темнота начинала стареть. Чёрный бархат ночи постепенно серел, затем налился сиреневым молоком. Я видела, как силуэты книжных корешков на полках становились всё чётче, как тени теряли свою власть над комнатой.