— Марк… — моё имя на её устах звучало как молитва, прерывисто и гортанно. — Пожалуйста…

Но я не ускорялся. Я хотел, чтобы она забыла всё — клуб, музыку, прошедшие месяцы разлуки. Чтобы помнила только это: тесноту салона, запах кожи и её духов, смешавшийся с нашим общим возбуждением, моё имя, сорвавшееся с её губ в такт каждому движению.

Её глаза были закрыты, голова запрокинута, а губы приоткрыты в беззвучном стоне. Свет луны, пробивавшийся через запотевшее стекло, озарял её грудь, и я не удержался, склонившись к ней, чтобы принять в рот её упругую грудь. Она вскрикнула, её пальцы впились в мои волосы, не отпуская, а лишь прижимая ближе.

— Ты так прекрасна, когда теряешь контроль, — прошептал я против её кожи, чувствуя, как учащённо бьётся её сердце.

Мы двигались медленно, почти лениво, растягивая наслаждение до предела. Каждое движение было наполнено такой нежностью, что у меня самого перехватывало дыхание. Я чувствовал, как внутри неё всё сжимается вокруг меня, волна за волной, и с каждым разом её стоны становились всё громче, отчаяннее.

— Я не могу… так долго… — она задыхалась, её тело напряглось, готовое сорваться в бездну.

— И не надо, — я притянул её к себе, чтобы почувствовать её дыхание на своих губах.

И тогда она позволила себе отпустить. Её тело затрепетало у меня на руках, беззвучный крик замер на её раскрытых губах, а глаза наполнились такой чистотой и удивлением, будто она впервые испытала что-то подобное. Это зрелище стало для меня кульминацией. С последним, глубоким толчком я погрузился в неё до конца, и мир взорвался тихим, бесконечным катарсисом.

Мы замерли, сплетённые воедино, пытаясь перевести дух. Её лоб упал мне на плечо, а губы прижались к моей коже в немом, благодарном поцелуе.

В салоне пахло ночью, чёрной орхидеей, кожей сидений и нами — нашими желаниями, нашими страхами, нашим наконец-то обретённым миром.

Глава 49

Вероника

Каждый из нас по-разному интерпретирует это чувство. Чувство наслаждения. Кто-то разбивается на осколки или атомы, кто-то видит салют... У меня же было ощущение, что меня разобрали. Я перестала быть целой — я рассыпалась на тысячу деталей, каждая из которых вибрировала от чистейшего, неразбавленного наслаждения.

Это длилось вечность и мгновение одновременно. А потом… потом началось обратное стягивание. Медленно, неотвратимо, как прилив. Кусочки, напоминавшие детальки Лего, потянулись друг к другу, собираясь в новую, иную форму.

Сначала вернулось тепло — густое, бархатное, разлившееся по венам вместо крови. Потом — лёгкость, будто кости стали полыми, а кожа — невесомой. В последнюю очередь — звук: его прерывистое дыхание над ухом, бешеный стук двух сердец, слившихся в один ритм, и далёкий гул ветра за стеклом.

Я открыла глаза. Марк смотрел на меня, и в его взгляде читался тот же благоговейный ужас и восторг. Мы только что пережили маленькую смерть и возрождение — вместе.

— Всё в порядке? — его голос прозвучал хрипло, и в нём слышалась тревога.

Я не смогла ответить. Только кивнула, прижимаясь губами к его мокрому от пота плечу. Как можно было объяснить, что я только что заново родилась? Что прежней меня больше не существует? На её месте теперь — он и я, сплавленные в одно целое в тесном салоне машины.

Это было прекраснее, чем я могла представить. Не просто секс, а алхимия. Он разобрал меня по частям и собрал заново — уже под себя. И я позволила. Более того — я жаждала этого.

Я сидела на его коленях ещё несколько бесконечных минут, пока дыхание не выровнялось, а сердцебиение не перестало оглушать.

Первым заговорил он.

— Поехали? Ко мне.

В этих двух словах не было вопроса — только тихая уверенность и обещание. Я лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Осторожно, будто боясь разбить хрупкую реальность, он помог мне вернуться на пассажирское сиденье, уверенным движением щёлкнул мой ремень безопасности, завёл двигатель, и мир за окном снова пришёл в движение. Мы ехали по ночным улицам, и молчание между нами было уже не неловким, а наполненным — общими воспоминаниями, облегчением, тихим шоком от произошедшего.

Через двадцать минут он остановил машину у неприметного подъезда в незнакомом мне районе. Высокий дом с тёмными окнами. Он вышел, обошёл машину и открыл мне дверь, протянув руку. Я вспомнила, как в первый раз он сделал этот жест, когда приехал с извинениями. На мой вопрос, стал ли он джентльменом, он ответил отрицанием, и всё-таки он им был. Доехав на лифте до шестого этажа, Марк аккуратно повёл меня по тёмному тамбуру к своей квартире, достал ключи и открыл дверь.

— Добро пожаловать, — тихо сказал он, впуская меня внутрь.

Дверь бесшумно закрылась, отсекая внешний мир. Щелчок замка прозвучал как окончательная точка в одном жизненном этапе и начало другого. В темноте было тихо, пахло кофе, старой бумагой и едва уловимым, но уже знакомым запахом его парфюма.

— Позволь, — его голос прозвучал прямо над ухом, глухо и тепло.

Он потянулся к стене, и с тихим щелчком залил прихожую мягким, тёплым светом бра. Свет был неярким, рассеянным, он не резал глаза, а лишь обрисовывал контуры пространства, создавая интимный, почти сакральный полумрак.

Я сделала шаг вперёд, на его территорию. Комната была его зеркалом. Полки от пола до потолка, ломящиеся от книг. Не просто книг — это был целый мир, строгий и упорядоченный. Тяжёлые тома в академических переплётах, ряды с фамилиями Фрейд, Юнг, Франкл, Выготский... Психология, психиатрия, клинические исследования. Это была не просто библиотека — это был его рабочий арсенал, его мысленное пространство, материализованное в бумаге и чернилах.

Я медленно прошла вдоль стеллажа, почти не дыша, кончиками пальцев скользя по корешкам и чувствуя его взгляд на себе. Марк не двигался, прислонившись к косяку, и наблюдал. Он не просто давал мне осмотреться — он позволял прочитать себя через эти книги, через своё пространство. Это было актом глубочайшего доверия.

На его рабочем столе, массивном и старом, царил идеальный порядок. Сложенные стопками документы и конспекты, аккуратные папки с ярлыками, дорогая ручка, лежащая параллельно краю стола. Ни пылинки. И я вспомнила его аудиторию в университете — такой же стерильный порядок, та же почти пугающая организованность. Эта педантичная аккуратность, этот контроль так контрастировали с той стихией, что бушевала между нами в машине. И в этом контрасте была вся его суть: сдержанный преподаватель клинической психологии снаружи и дикая, всепоглощающая страсть внутри.

Я обернулась к нему. Он всё так же стоял и смотрел на меня с тем же выражением благоговейного интереса, с каким я только что разглядывала его книги. Будто я была самым увлекательным трудом из всех, что стояли на его полках. Будто он видел не только меня, но и все те тысячи деталей, на которые я рассыпалась, и тот новый узор, в котором они теперь сложились.

— Так вот что находится внутри логова Марка Викторовича, — выдохнула я, и в моём голосе прозвучало не столько веселье, сколько лёгкое изумление. — Я смотрю, принцип тот же. Ни пылинки. Ни лишней бумажки. Прямо как в твоём кабинете. Только книг... больше.

Он рассмеялся, низко и глухо. Звук был тихим, будто не желающим нарушать идеальную акустику этого пространства.

— Привычка, — пожал он плечами, делая шаг вперёд. Его взгляд скользнул по столешнице, будто проверяя, не нарушил ли её чем-то мой приход. — Беспорядок в вещах вызывает беспорядок в мыслях. Мешает концентрироваться.

— На чём? — спросила я, кокетливо наклонив голову набок. — На студенческих конспектах? Или на чём-то другом?

Он оказался рядом за один бесшумный шаг. Его пальцы мягко легли на мою талию, не сминая ткань платья.

— Сейчас, — его голос стал тише, интимнее, — единственное, на чём мне мешает сконцентрироваться беспорядок... это ты. Вернее, его полное отсутствие. Ты слишком идеально вписываешься в мой порядок. И это сбивает с толку.