Он спал, наконец, погрузившись в глубокий, заслуженный сон, его рука всё ещё тяжело и надёжно лежала на моей талии, будто даже во сне не желая отпускать. А я лежала без сна, слушая его ровное дыхание и первый утренний щебет за стеклом, и думала о том, что самое большое чудо — не в страсти, не в экстазе, не в том, как он свел меня с ума. А в том, что случилось после. В этой тишине. В этом доверии спящего тела рядом. В том, что я смотрю на его расслабленное, уставшее лицо, на разомкнутые губы, на след от подушки на щеке — и не хочу быть больше нигде.

Мы не просто занимались любовью. Мы построили между собой тихую, невидимую крепость. И теперь, когда рассвет медленно заливает комнату, я чувствую не грусть от уходящей ночи, а тихую, непоколебимую уверенность.

Всё только начинается. А эта ночь — просто первый, самый прекрасный камень в фундаменте нашей вечности.

Глава 50

Марк

Я проснулся от тишины.

Не от звука, а от её отсутствия. Ночной гул города окончательно стих, и в комнате царила та зыбкая, хрустальная тишина, что бывает только на рассвете. И ещё — от другого ощущения: пустоты в пространстве кровати рядом. Там, где должно было быть тёплое, дышащее тело, зияла прохлада.

Сердце, ещё не до конца проснувшееся, дрогнуло и забилось тревожным, быстрым ритмом. Она ушла. Мысль ударила обухом по голове — холодной и безжалостной, мгновенной, дикой паникой, острее любой логики. Я резко приподнялся на локте, взгляд метнулся по комнате, цепляясь за очертания в сизом предрассветном свете.

И я нашёл её.

Вероника стояла у большого окна, спиной ко мне, одетая в мою футболку. Её силуэт рисовался на фоне светлеющего неба — хрупкий, неземной. Она не двигалась, заворожённо глядя на просыпающийся город.

Воздух застрял у меня в лёгких, и я просто смотрел, позволяя тревоге отступить, раствориться в немом, благодарном облегчении. Она не сбежала. Она была здесь. В моём пространстве. И вид её, заворожённо созерцающей мир за стеклом, был самым сокровенным и красивым зрелищем из всех, что я видел.

Я тихо встал, не желая спугнуть момент, и босиком, по холодному полу, подошёл к ней сзади. Вероника не обернулась, но я видел, как напряглись её плечи, почувствовав моё приближение. Медленно обняв её, я притянул к себе и прижался грудью к её спине, а подбородком — к виску. Она пахла мной, собой, нами — густой, интимной смесью, от которой кружилась голова.

— Ты не спишь, — прошептал я не в ухо, а в её волосы. Не вопрос, а констатация.

— Не могу, — её голос был тихим, задумчивым. — В голове столько мыслей, столько страхов. Мне кажется, что-то случится, что снова нас разделит. Боюсь, что это счастье не продлится долго.

Я почувствовал, как внутри что-то защемило, но вместе с тем — ещё сильнее захотел оберегать её. Я провёл ладонью по её руке, чувствуя под пальцами мурашки.

— Я здесь. Ты здесь. И пока мы вместе, никто и ничто не сможет нас разлучить.

Она наконец обернулась ко мне в моих объятиях. Её лицо в предрассветных сумерках было бледным, а глаза — огромными, серьёзными. В них читалась та же трепетная нежность, что и у меня в груди.

Я не удержался и прикоснулся губами к её виску, к уголку глаза, к мочке уха. Каждое прикосновение было клятвой. Она вздохнула, и её руки обвили мою шею, пальцы впутались в волосы.

— Марк... — моё имя на её устах звучало как молитва и заклинание одновременно.

Наш следующий поцелуй был уже не таким нежным. В нём проснулся голод — тот самый, дикий и всепоглощающий, что бушевал в нас ночью. Он снова разжёг пламя, которое, казалось, только-только начало тлеть. Мои руки скользнули под футболку, нащупав знакомые изгибы её тела, и она прижалась ко мне, отвечая с той же жадностью.

Воздух снова зарядился электричеством. Мы дышали в унисон, тяжело и прерывисто, забыв о рассвете и о времени. Казалось, ещё мгновение — и мы рухнем на пол, утонув в этом море ощущений.

Но вдруг она мягко отстранилась, положив ладонь мне на грудь. Её дыхание всё ещё сбивалось.

— Стой... — прошептала она, и в её глазах читалась смесь страсти и лёгкой паники. — Мне нужно в душ.

Я замер, пытаясь перевести дух. Желание кричало протест, но её искренность была сильнее.

— Хочешь, я приготовлю кофе, пока ты... — начал я, но она покачала головой, и на её губах появилась смущённая, озорная улыбка.

— Нет… я хочу с тобой…

Сердце пропустило удар. Такая просьба — и такая цепляющая. Я не сказал ни слова. Просто подхватил её на руки — она вскрикнула от неожиданности и обвила меня ногами вокруг талии — и понёс в ванную, где пар от горячей воды должен был скрыть нас от всего мира ещё на немного.

Под струями душа мы просто стояли, обнявшись, позволяя воде смыть остатки ночи. Это было не страстно, а невероятно интимно — мыть друг друга гелем, заботливо проводя ладонями по скользкой коже, обмениваясь ленивыми, солёными от воды поцелуями. Мы смеялись, когда пена попадала в глаза, и молчали, глядя друг на друга сквозь пелену пара, понимая, что эта простая бытовая близость волнует куда сильнее.

Затем мы вышли на кухню. Стоя у кофемашины, я наблюдал, как она хлопочет на моей, всегда безупречно чистой и безжизненной кухне. Её босые ноги шлёпали по прохладному полу, и даже простая походка казалась завораживающей. Моя футболка свисала с плеча, едва прикрывая тело, и я ловил каждое движение, каждую улыбку, будто они были сокровищем.

Она сидела на стуле, оживлённо жестикулируя и рассказывая забавную историю про друзей. Солнечный свет играл в её влажных волосах, а на щеках горел румянец. Я смотрел и думал, как естественно она заполнила собой всё пространство, словно всегда здесь была. Даже воздух стал другим — пахло кофе, моим шампунем и чем-то неуловимо домашним.

Я поднёс к губам чашку, но не мог оторвать от неё взгляд. Она была прекрасна в этой утренней небрежности. Я протянул руку и большим пальцем аккуратно стёр крошку с уголка её губ. И в этот момент она вдруг подпрыгнула.

— Ой! — слишком громко воскликнула Вероника, поджав ноги. — Что-то мягкое коснулось меня!

Я наклонился и увидел Рафаэля, лежащего под столом и смотрящего на меня недовольным взглядом. Да, вчера мы его не замечали, были заняты другим, и теперь он вальяжно выползал, изучая мою гостью.

— Это Рафаэль, мой сожитель, — произнёс я, смеясь и наблюдая за её ошарашенным лицом.

Вероника опустила голову, встретилась взглядом с котом и расслабилась.

— Фух… Он напугал меня, — облегчённо сказала она, протягивая к нему руку. — Какой красивый, я не думала, что у тебя есть кот.

— Осторожно, он может... — но не успел я договорить, как она уже трепала кота за ухом, а тот и не думал сопротивляться. — ...поцарапать, — закончил я с лёгким удивлением.

— Кто? Он? — ворковала она. — Он же такой милый… Разве он может кого-то поцарапать, а, пушистик?

Рафаэль блаженно жмурился, опровергая все мои предостережения своим мурлыканьем. Я наблюдал за этой сценой, и по телу разлилось тёплое, странное чувство. Всё было слишком правильно, слишком мирно. Я вспомнил, как Ангелина пыталась с ним подружиться — заваливала игрушками, лакомствами, на которые он брезгливо не смотрел. Рафаэль был строг к людям и не каждого к себе подпускал. Ярик до сих пор жалуется на порванные шторы и царапину на руке, оставшуюся после попытки согнать его со свежевыглаженного белья. А вот Вероника... С ней он вёл себя как ручной котёнок. Ещё один кусочек пазла, идеально вписавшийся в картину моей жизни.

Когда с ласками было покончено, я наконец вернул её внимание. Вероника, попивая из кружки, смотрела на меня весёлыми, сияющими глазами.

— Какие у тебя планы на сегодня? — спросил я, касаясь её руки. — Завтра же первое сентября. Обычно второй курс в этот день в универе не появляется, предпочитая отмечать.

Вероника вздохнула, но улыбка не сходила с её лица.

— Мы уже отметили вчера, заранее, так сказать. Поэтому сегодня нужно привести себя в порядок — погладить вещи, собраться, настроиться на учебный лад... — она сделала паузу и лукаво посмотрела на меня. — А ты? Будешь разбивать сердца новеньким студенткам?