Глеб то и дело подливал мне вино, но в какой-то момент, извинившись, встал и пошёл к барной стойке. Его силуэт растворился в тени, и я осталась наедине с отцом.

Он откинулся на спинку стула, чуть покачивая бокал в руке, и, не глядя прямо на меня, словно между делом спросил:

— Ну что, как у тебя с учёбой? Всё успеваешь?

— Да, — ответила я слишком быстро, будто заранее готова была к этому вопросу. — Нормально.

— «Нормально» — это не ответ, — усмехнулся он, всё же переводя взгляд на меня. — У тебя же всегда были амбиции, планы. Ты ведь хотела больше, чем просто «нормально».

Я замолчала, делая вид, что занята устрицей, но отец не отступал. Его голос звучал мягко, без давления, но в этих словах чувствовалась та самая отцовская настойчивость, от которой не уйти.

— А в остальном? — он сделал паузу, и я знала, что сейчас речь уже не про учёбу. — Как личная жизнь?

Я чуть не поперхнулась вином.

— Всё в порядке, пап.

Он прищурился, откинулся ещё сильнее, отпил из бокала.

— В порядке… — повторил он, словно пробуя слова на вкус. — Я смотрю, вы с Глебом хорошо ладите, наверное, успели подружиться за это время...

Я подняла глаза и встретила его пристальный взгляд. В нём не было осуждения, скорее любопытство. И что-то ещё — попытка понять меня, вытащить наружу то, что я прячу.

— Так что, я просто предположил…

Я резко поставила бокал на стол, звук тонкого стекла прозвенел в тишине.

— Между нами с Глебом ничего никогда не будет, — сказала я твёрдо, почти слишком громко.

Отец вскинул бровь, а я уже в ту же секунду поняла, что сказала лишнее. «Никогда» — зачем я употребила именно это слово? Зачем так резко, словно оправдывалась не перед ним, а перед самой собой?

— Ага, — протянул отец, внимательно наблюдая за мной. — «Никогда», значит…

Я отвела взгляд к морю и вдруг почувствовала, как сердце болезненно сжалось. Ведь я уже знала, почему так категорично отрезала. Потому что там, глубоко внутри, это место уже занято. Потому что Марк всё ещё был со мной — в мыслях, в воспоминаниях, в каждом вдохе.

Отец слегка усмехнулся, но мягко, без нажима.

— Ну, раз так… значит, кто-то другой уже поселился в твоём сердце?

Я стиснула пальцы на коленях под столом, сделала вид, что рассматриваю огоньки на воде, но чувствовала, что он не отводит взгляда.

— Пап, — выдохнула я, пытаясь улыбнуться, — давай сменим тему.

Его глаза продолжали смотреть прямо в меня, внимательные, цепкие, словно он видел чуть больше, чем я хотела показать.

— Знаешь, Вероника, — сказал он мягко, приглушённым голосом, — настоящие чувства… их не спрячешь. Ни от других, ни от себя самой.

Я напряглась, а потом почувствовала, как щёки предательски заливает жар.

— Я же сказала, что между мной и Глебом ничего нет, — упрямо повторила я, но звучало это уже слабее, чем хотелось бы.

Отец чуть усмехнулся, будто прочитал меня насквозь, и налил ещё вина в мой бокал.

— Я ведь про Глеба уже не спрашиваю.

Я замерла, сжав пальцы на бокале, и поняла, что он прав. Он видел во мне то, о чём я боялась признаться даже самой себе. Видел тень, которая осталась после Марка, и тот свет, который всё ещё горел во мне, когда я о нём думала.

— Просто скажи… у тебя всё хорошо? — внезапно спросил отец.

Я опустила взгляд на бокал. В нём отражались звёзды, мерцание которых казалось волнующе близким.

— Я… — попытка снова вырвалась из меня, но всё ещё срывалась. — Всё сложно…

Он слегка улыбнулся, как будто понимал меня лучше, чем я сама.

— Всегда сложно, — сказал он тихо. — Но иногда именно в этих сложностях мы узнаём, чего на самом деле хотим.

Я почувствовала, как что-то внутри начинает смягчаться. Тот камень, что сжимал сердце с момента ухода Марка, немного сдвинулся. Его слова не требовали ответа, не толкали меня к признанию, но сами по себе были признанием того, что меня видят, понимают и принимают.

Ветер тихо зашелестел в занавесках, волны внизу шептали свою вечную песню, а я впервые за долгое время поняла: можно не спешить, можно просто сидеть и чувствовать. И позволять себе быть честной с самой собой, хотя бы в мыслях, хотя бы на мгновение.

Я отвела взгляд от бокала и глубоко вздохнула, пытаясь собрать мысли. Внутри что-то мягко дрогнуло от его слов, и внезапно возник вопрос, который я долго держала при себе.

— Пап… а у тебя с мамой тоже было всё сложно в начале ваших отношений? — спросила я тихо, почти шёпотом, боясь разрушить хрупкую атмосферу.

Он улыбнулся с лёгкой грустью в глазах, будто это напомнило ему давние дни.

— Да… было сложно, — сказал он тихо. — Знаешь, мы с твоей мамой познакомились случайно. Она… была такой яркой, независимой, а я тогда погружён в свой бизнес, в свои заботы. Кажется, мы сразу почувствовали что-то особенное, но… — он сделал паузу, взгляд потянулся в прошлое, — с самого начала было много недопониманий. Маленькие ссоры, разные взгляды на жизнь… Сначала всё казалось лёгким, романтичным, но потом реальность добавила свои сложности.

Я слушала, ощущая, как его голос становится мягче, словно он снова переживает те моменты.

— Мы жили скорее как соседи. Каждый погрузился в свой бизнес, свои заботы. Мы были вместе, но как будто отдельно. И, я признаю, иногда я ошибался… — он глубоко вздохнул. — Я никогда не рассказывал тебе об этом раньше, но хочу попросить прощения за то, что ушёл.

Я замерла. Слова звучали неожиданно честно, без оправданий, без защиты. Они касались чего-то глубоко личного, чего я никогда раньше не слышала.

— Иногда уход — это не ошибка, а верный выбор, — продолжил он. — Людям свойственно заблуждаться, теряться, делать неправильные шаги. Но иногда именно эти шаги помогают понять, чего ты хочешь на самом деле.

Я ощутила, как слова медленно растапливают лёд, который годами копился между нами. Внутри меня вдруг провисла параллель: между отцом и Марком, который тоже был запутан в начале наших с ним… каких бы то ни было, но отношений.

— Значит, иногда, чтобы понять себя, нужно пройти через… — я не закончила мысль, но отец понял меня без слов.

Он улыбнулся мягко, взгляд тёплый и внимательный.

— Да. Пройти через это, чтобы понять, кого любишь и чего хочешь. Всё это — часть жизни. Мы все теряемся, и только через это приходит понимание.

Я почувствовала, как напряжение внутри медленно отпускает. Тепло, которое он излучал, позволило мне впервые ощутить, что можно быть честной — и не бояться быть понятой. Этот вечер на террасе стал не просто разговором о чувствах, а мостом, который связывал нас снова.

Я тихо улыбнулась.

— Спасибо, пап… за честность.

Он кивнул и поднял бокал.

— За честность, Вероника. И за то, что мы можем говорить друг с другом, даже когда это сложно.

Ветер зашумел в навесе, волны шептали свою вечную песню, и в этом шёпоте было что-то успокаивающее, словно сама ночь одобрила наше маленькое примирение.

Вернувшись домой, я долго крутила в руках телефон, думая о словах отца. Хотела написать Марку, сердце требовало это, но мозг подсказывал — ещё не время. Я не мстительный человек, но, может, стоит и ему немного подумать и ощутить на себе, каково мне было без него?

Следующие несколько дней после ужина прошли спокойно — слишком спокойно, если честно. Отец полностью взял в оборот Глеба: с утра до вечера они сидели над кипой бумаг, в которых я ничего не понимала. Параллельно он обучал его тонкостям бизнеса по просьбе самого Глеба, рассказывал о нюансах управления людьми и проектами, пока я грелась под солнышком на пляже у дома.

Вечерами мы выбирались куда-нибудь поужинать, а днём, когда отец позволял Глебу немного расслабиться, мы проводили время вместе. Легко, без напряжения, как старые друзья, которым наконец позволили выдохнуть.

Он появлялся на пляже, сбросив рубашку на сумку, плюхался на полотенце рядом и с улыбкой дразнил:

— Ну что, сегодня будем нырять или продолжим твой марафон «загореть как местная»?