— В сезон их здесь прямо с ветки срывают, — прокомментировал отец.

Дорога нырнула в туннель из раскидистых олив, их узловатые стволы причудливо изгибались, словно застывшие в танце. Сквозь листву пробивались солнечные лучи, рисуя на асфальте дрожащие золотые пятна.

Слева, на склонах холмов, пестрели террасы виноградников — аккуратные ступени, опоясанные каменными кладками. Между лозами мелькали фигуры рабочих в широкополых шляпах.

А потом… дорога свернула вниз, и мы выехали к морю. Через несколько минут джип остановился на небольшой площадке, и перед нами показался дом.

Небольшой, одноэтажный, с выбеленной солнцем штукатуркой и синими ставнями, он стоял прямо у самой кромки моря. Каменные ступени вели к деревянной террасе, а дальше начинался песчаный пляж — тёплый, мягкий, уходящий прямо в волны.

— Вот мы и приехали, — сказал отец, паркуя машину.

Ветер усилился, принеся с собой запах нагретого за день можжевельника и солёных брызг. Я закрыла глаза, впитывая этот момент, но его нарушил свист Глеба.

— Я знал, что вы разбираетесь в недвижимости, но не думал, что вы ещё и романтик, Владимир Александрович, — усмехнулся он.

Отец рассмеялся:

— Это я просто старею уже.

Я толкнула дверцу и вышла на нагретую землю. И первое, что я увидела, — море. Оно было в каких-то десяти шагах. Волны катились прямо к террасе, переливаясь золотом заката. Дом оказался простым, почти скромным, но в этом была его магия: белые стены, деревянные ставни, тёмные балки под навесом и запах моря, впитавшийся в каждый камень.

— Спальня твоя прямо и налево, — отец достал ключи. — А Глеб со мной поживёт, да? — он подмигнул ему.

Глеб снова присвистнул, ставя чемоданы на плитку:

— Серьёзно, Владимир Александрович, за такое место аренда, наверное, стоит целое состояние!

Отец только пожал плечами.

— Не зря же работаю. Ты, кстати, документы не забыл? — он повернулся к Глебу, и они, переглянувшись, скрылись в доме с чемоданами, увлечённо обсуждая что-то рабочее. Их голоса становились всё тише, а я так и осталась стоять на месте, заворожённая видом.

Вдох — солёный воздух, пахнущий водорослями и нагретым песком. Выдох — шум прибоя. Я достала телефон, сфотографировала этот пейзаж и тут же отправила в наш общий чат. Впервые с момента посадки самолёта я снова подумала о Марке: этот вид наверняка бы ему понравился.

— Дочь! — позвал отец изнутри. — Переодевайся и пошли ужинать.

Нехотя я вошла в дом и принялась его осматривать. Внутри он оказался простым, но удивительно уютным: прохладные каменные полы, белые стены, украшенные расписной керамикой, тёмные балки на потолке. В гостиной стоял большой деревянный стол с плетёными стульями, рядом — низкий диван, усыпанный подушками в морских тонах. В углу высился кувшин с оливковыми ветвями, а из распахнутых окон слышался шум волн и тёплый вечерний ветер.

Моя спальня была небольшой, но с широким окном во всю стену. Прямо с кровати открывался вид на море — оно казалось такой же частью комнаты, как и белый шкаф или плетёное кресло. Я быстро переоделась: надела лёгкое льняное платье песочного оттенка, собрала волосы в небрежный пучок и обула простые кожаные сандалии.

— Готово! — сказала я, выходя в гостиную с небольшой сумкой через плечо.

Отец и Глеб уже ждали у дверей.

— Вот это скорость, — усмехнулся родитель, окидывая меня довольным взглядом.

Глеб, напротив, выглядел слегка растерянным: в светлой рубашке и тёмных шортах он казался слишком городским на фоне расслабленной атмосферы южного вечера.

Все вместе мы вышли из дома. Воздух был густо пропитан жасмином и морской солью, а вдалеке слышался звон бокалов и тихий смех.

— Едем на машине? — спросила я, направляясь к джипу.

— Нет, — отец покачал головой. — Тут совсем рядом, минут пять пешком. Маленькая таверна у бухты.

Мы пошли по узкой улочке, вымощенной светлым камнем. С обеих сторон тянулись белые домики с синими ставнями, а между ними росли кусты олеандра и жасмина. У дверей сидели старики, беседуя вполголоса, из открытых окон доносился аромат тушёных специй и жареных кальмаров.

Через несколько минут дорога привела нас к маленькому рыбацкому пирсу. В бухте покачивались лодки, на воде отражались фонарики. Прямо у кромки моря располагалась таверна: деревянная площадка на сваях, столики под тростниковым навесом и гирлянды огоньков, свисающие над головами. В воздухе витал запах свежей рыбы и оливкового масла, а откуда-то доносились звуки бузуки.

— Ну вот, пришли, — сказал отец, кивая головой в сторону этого сооружения.

И правда, всё выглядело так, будто нас ждали: море плескалось в нескольких шагах, а мерцающий свет ламп придавал месту особое, почти волшебное очарование.

— Владимир! — из-за стойки вышел высокий мужчина с густыми седыми усами и широкой улыбкой.

— Йоргос! — отец поднялся и крепко обнял его. — Это моя дочь, Вероника. И мой помощник, Глеб.

Йоргос тепло кивнул нам и, щедро размахивая рукой, повёл к столику.

— Для вас — самое лучшее место, — сказал он, усаживая нас у самого края террасы. Волны лениво накатывали прямо под нашими ногами, разбиваясь о камни и бросая на нас солёные брызги.

Я присела и на мгновение застыла, заворожённо глядя в воду. Закат превращал её в жидкое золото, а вдали в темнеющем небе уже зажглись первые огни проходящего корабля.

— Что будем пить? — спросил отец. — Местное вино?

— Да, — я кивнула, даже не задумываясь.

Йоргос принёс глиняный кувшин и три простых бокала.

— Это белое, из винограда со склонов над Пафосом, — пояснил отец, наливая. — Оно пахнет мёдом и миндалём.

Я сделала глоток. На вкус оно было как сам этот вечер: тёплое, с лёгкой пряностью, с долгим, тянущимся послевкусием.

Официанты начали приносить блюда. На столе один за другим появлялись тарелки: жареный халлуми с лимоном и мятой, осьминог на гриле, пахнущий дымком и чесноком, салат из рукколы и граната, свежие устрицы с чёрным хлебом.

— Забудь про меню, — усмехнулся отец, видя, как Глеб заглядывает в карточку. — У Йоргоса всегда подают самое свежее, что поймали сегодня утром.

Глеб улыбнулся и, стараясь выглядеть уверенно, открыл для меня большую розовую креветку, аккуратно положив очищенное мясо на мою тарелку. Потом протянул бокал, подливая вина.

— Спасибо, — я улыбнулась в ответ, но чувствовала, что улыбка получается какой-то... пустой.

Слова и жесты казались правильными, но внутри всё было иначе. Внутри жило одно имя. Марк. Я уехала, не сказав ни слова. Не объяснила, не попрощалась. Как будто вырвала страницу из книги и выбросила её. А ведь эта страница была важной частью моей жизни.

Отец пил вино неторопливо, но его взгляд время от времени скользил между мной и Глебом. Он словно выискивал знаки, намёки на что-то большее: как я на него смотрю, как он наклоняется ко мне, как пододвигает тарелку. Это внимание отца заставляло меня чувствовать себя неловко, будто меня проверяют, но я делала вид, что не замечаю.

Я не смотрела на Глеба, я наблюдала. И чем дольше наблюдала, тем сильнее удивлялась перемене. Находясь здесь, на острове, он вдруг ожил, будто сбросил невидимую броню. Его смех звучал искренне, голос стал глубже и спокойнее. Ни тени прежнего напряжения, ни нервного постукивания пальцами по столу — его руки лежали расслабленно на скатерти. Он даже казался… счастливым. Счастливее, чем там, с Лилей.

Но в этом счастье было что-то странное. Слишком резкая перемена. Словно передо мной сидел другой человек, а тот, которого я знала в городе — угловатый, осторожный, всегда настороже — остался где-то там, далеко.

Что же ты скрываешь, Глеб, и от чего бежишь? Или от кого?

Глава 43

Вероника

Мы ещё долго сидели на террасе, наслаждаясь вином и медленно опустившейся на море ночью. Волны тихо шептали внизу, огни в стеклянных шарах под навесом мерцали всё мягче, а разговор то затихал, то снова вспыхивал лёгким смехом.