— Куда? — её голос звучал хрипловато, с надломом, за которым прятались недоверие и усталость.

— Туда, где мы сможем нормально поговорить, — я аккуратно заправил прядь волос за её ухо, будто боялся спугнуть. — Или отвезу тебя домой… хотя, если честно, это самое меньшее, чего я хочу. Но выбор за тобой.

Она долго молчала, взвешивая что-то в себе. Я видел, как внутри неё борются злость и что-то другое, то, что она пыталась спрятать за ровным лицом. Я не торопил — просто стоял, затаив дыхание.

И когда она, обойдя меня, села в машину, не взглянув в мою сторону, я почувствовал странное облегчение. Маленькая победа, но такая важная.

— У тебя один час, — сказала она строго, будто ставила условие, за которым стоял целый приговор.

— Боюсь, мне не хватит, — ответил я, пристёгивая ремень.

— Мне же не стоит переживать, что ты маньяк, который увезёт меня за город и закопает где-нибудь в песке? — ирония в её тоне была тонкой завесой над настоящей растерянностью.

Я усмехнулся и подыграл:

— Вообще-то преподавание — это прикрытие. Влюбляю в себя студенток, а потом… — но, встретив её холодный взгляд, поднял руки в притворной капитуляции. Понял. Для шуток было рано.

Заведя мотор и выехав с ЖК на трассу, я украдкой бросал взгляды в её сторону. Недавняя истерика все еще оставила на ней свой след: припухшие, только что поцелованные губы и глаза — красные от слез. Мы ехали в молчании. Лишь иногда я краем глаза ловил, как она поворачивает голову к окну, будто там что-то интереснее этой поездки. Напряжение давило с огромной силой, и, несмотря на наш поцелуй, она была ко мне сейчас холодна, а я все думал, как же мне растопить этот лед. Хотя бы немного…

— Ты же любишь музыку, не против? — спросил я, дотянувшись рукой к телефону. Вероника пожала плечами, словно ей было все равно, и снова отвернулась к окну, а я включил первый попавшийся мне плейлист с названием «Для вечерних поездок». Через несколько секунд в салоне раздались глубокие ритмы трека Ziggan — Gadeken (Slowed + Reverb), и машина наполнилась мелодичным битом.

Мы мчались по широкой, почти пустой трассе, сквозь рассыпчатые отблески заката, будто через ленту фильма. Она открыла окно, высунулась наполовину наружу. Ветер растрепал её волосы, запутал их вокруг плеч. В эти секунды я поймал себя на мысли: вот оно. Настоящее. Живое. Не придумка, не воспоминание. Она — рядом. И это всё, что мне нужно, даже если она сейчас делает вид, что меня здесь нет.

Я немного прикрутил громкость, давая возможность ей услышать мои слова.

— Заедем по пути в одно место, — сказал я.

Она только кивнула, не спрашивая куда, и снова уставилась в окно.

Вскоре мы остановились у паба, спрятанного во дворе старого дома. Красный и синий неон резал темноту, отражался в мокрой брусчатке, словно светил прямо из подземного города. Изнутри доносились глухие аккорды блюза, тягучие и вибрирующие, как пульс в висках. Здание дышало временем и тайнами — его стены будто знали слишком много историй, чтобы доверять им сразу.

У входа нас приветствовал мой знакомый, который работал там за баром — всегда с серьёзным видом и фирменным кивком. Я быстро прошептал ему кое-что на ухо — и тот, переведя взгляд с меня на стоящую чуть позади Веронику, согласно и даже как-то одобрительно кивнул.

— Потанцуем? — спросил я, стараясь, чтобы это прозвучало просто. — У нас есть пятнадцать минут.

Она колебалась, но всё же шагнула ко мне.

— Зачем мы здесь? — крикнула мне на ухо Вероника с явным непониманием, чего ей еще ждать от меня.

— Нужно кое-что забрать, это ненадолго, — ответил я громче, чтобы она услышала это через громкую музыку.

Мы двинулись вместе. Блюз был плотным, как дым. Гитара выла, саксофон стонал, бас мягко вёл за руку, и всё это сплеталось в вязкое марево, будто сам воздух стал музыкой. Мы качались в такт, медленно, осторожно, словно пробуя друг друга заново.

— Помнишь? — спросил я, приближаясь к ней. — Как ты отвесила мне пощёчину?

— Ты был слишком дерзким и заслужил это. Ты и сейчас заслуживаешь этого, я бы с радостью повторила это, Марк Викторович.

— Если это поможет заслужить твое прощение, то я совсем не против, Благоволина.

На мгновение она остановилась и посмотрела в мои глаза. В её взгляде металась буря: страх, сомнение, надежда. И что-то нежное, почти хрупкое — то, что я так боялся спугнуть.

Я провёл пальцами по её щеке, задержался у линии подбородка. Тепло её кожи будто разлилось по кончикам пальцев, и на секунду мне показалось, что она перестала дышать.

— Я бы всё повторил, даже ту пощёчину. Потому что всё это — путь к тебе, — прошептал я, стараясь, чтобы слова прозвучали тихо, но достали до самого её сердца.

Я очень медленно начал приближаться, ловя каждую перемену в её лице, словно с каждым миллиметром спрашивая: «Можно?» Её взгляд дрогнул, губы чуть приоткрылись, но в глубине глаз всё ещё стояла тень. Она не сказала ни «да», ни «нет».

Внутри что-то сжалось. Я уже украл у неё один поцелуй сегодня — и не имел права брать второй, если она не готова. Я не мог снова давить, не мог заставить. Поэтому я остановился, задержался на том расстоянии, где её дыхание всё ещё касалось моей кожи, и медленно отстранился. В её глазах мелькнуло что-то — облегчение или разочарование, я не разобрал. Но я знал одно: я хочу, чтобы она сама этого захотела.

— Поехали отсюда, — сказал я, осторожно беря ее за руку и ведя к бару.

По пути к выходу я забрал бумажный коричневый пакет, который передал мне мой знакомый, и мы с Вероникой покинули паб.

Эта ночь ещё ничего не объясняла, и нам нужно было многое обсудить и решить, но она наконец была наша.

Глава 40

Вероника

Я сдалась.

Да, глупое, слабое женское сердце не выдержало того стремительного, дерзкого порыва, с которым он вдруг поцеловал меня. Сдалась не потому, что я была наивной девчонкой, не потому, что он вновь сумел обмануть или убедить меня красивыми словами, — а потому, что в тот миг, когда его губы коснулись моих, а сильные руки прижали меня так крепко, будто он боялся, что я растворюсь в воздухе, я поняла: иначе я не могу. Логика отчаянно кричала, что всё повторится, что он снова исчезнет, оставив меня в пустоте, как это уже было, — но сердце тихо, упрямо шептало, что он здесь, рядом, и это единственная правда, которая имеет значение.

Мне было девятнадцать, и, наверное, в этом возрасте чертовски привлекательный мужчина, который старше тебя, с этим опасным блеском в глазах и хищной уверенностью в каждом движении, способен разорвать на части любую попытку сопротивляться. Он притягивал меня так же, как звезды тянут к себе взгляд — очарованием, силой, тайной. И, что бы я себе ни твердила, я всё ещё хотела услышать от него ответы на свои вопросы, всё ещё жаждала понять, кем он является на самом деле.

Мы мчались по ночной трассе, и каждый поворот дороги, каждая вспышка фар, отражавшаяся на чёрном асфальте, словно стирала очередной слой той стены, что я так упорно возводила между нами. Окно было приоткрыто, ветер врывался в салон, подхватывал пряди моих волос, смешивался с густым басом музыки, гремящей из динамиков, а сердце отбивало ритм в такт мелодии.

Я украдкой смотрела на него — на его профиль, освещённый мерцающими неоновыми отблесками дорожных указателей, на пальцы, уверенно обхватывающие руль, на губы, которые только что отняли у меня способность мыслить. И, как бы я ни пыталась убедить себя в обратном, ненависть не способна заставить кожу дрожать от желания снова прикоснуться, а сердце — биться так, будто оно вырывается из груди.

Трасса петляла, уводя нас всё дальше от города. Фонари мелькали всё реже. Небо становилось плотнее и темнее, а звёзды — крупнее и ближе. Я прикрыла глаза, позволив ветру и скорости смыть последние остатки сомнений.

И буквально через несколько минут до меня донесся знакомый запах: соленый, свежий, как глоток жизни. Он заставил меня резко распахнуть глаза.