Комнату заполнил аромат — насыщенный, домашний, с нотками лаврового листа и перца. Даня вернулся с подносом, на котором дымилась глубокая миска. Пар клубился над золотистым бульоном, где плавали звёздочки вермишели и кусочки курицы.

— Может, покормить тебя с ложечки? — Он попытался улыбнуться, но улыбка получилась кривой, вымученной. Его глаза, обычно такие живые, сейчас смотрели на меня с немой тревогой.

— Никусь... Он звонил. Марк Викторович. — Даня закусил губу. — Несколько раз. Я... я ответил. Прости, я не знал, что делать...

Сердце екнуло, будто кто-то резко дёрнул за невидимую ниточку.

— И что он сказал? — Мой голос звучал чужим, надтреснутым, будто старый патефон.

Даня нервно провёл рукой по волосам:

— Спрашивал, как ты. Я сказал — ты слегла с температурой. Он... — Друг замялся, — он пригрозил мне двойкой за семестр, если не расскажу ему все подробно.

Я изучала лицо друга долгим, пристальным взглядом, а затем вдруг рассмеялась, вызвав на его лице гримасу возмущения.

— И ты ему поверил? Серьёзно?

Лицо Дани немного просветлело.

— А как было не поверить? У него был такой суровый тон, словно сдача моей сессии теперь будет под большим вопросом. Он создаёт впечатление человека, который может легко добавить мне проблем, — выпалил он скороговоркой, но, заметив мой устремлённый в миску взгляд, осекся.

— Никусь… — Даня подвинулся ближе и осторожно вытер размазавшуюся под глазами тушь. — С того самого момента, как ты дерзко прошла мимо него, а он мельком смотрел на тебя, я уже понял, что между вами что-то есть.

— Да неужели? И как же ты это понял? — усмехнувшись, я подняла голову.

— Между вами... эти искры. Даже когда вы просто смотрите друг на друга — будто молнии сверкают. — Его голос стал тише, задумчивее. — А потом между вами были конфликты и недомолвки... Но странно — они только сильнее притягивали вас друг к другу. — Даня махнул рукой. — По вам только роман писать! Когда речь заходит о нём… ты преображаешься, даже взгляд становится другим. Может, не все это замечают, но я сразу понял: он — твой герой.

Я грустно улыбнулась, украдкой стирая слезинку с щеки.

— Он не мой герой…

Даня тут же отодвинул поднос в сторону и заключил меня в свои объятия.

— Ты же с ним тогда встречалась в воскресенье, я знаю, я понял это, когда прошёл мимо него и почувствовал запах его парфюма. Тогда пахло точно так же, — он заботливо поглаживал меня по волосам, успокаивая. — Расскажи мне всё, тебе станет легче…

В этот момент в дверь резко позвонили. Даня вздрогнул, как на пружине, и бросился в прихожую. Через секунду в комнату ворвалась Лиля — взъерошенная, встревоженная, в чёрном длинном пальто, на котором отчётливо были видны снежинки.

Я перевела взгляд на окно и увидела, как за ним метёт метель.

— Я так с ума с вами сойду! — Она замерла на пороге, её глаза бешено бегали по комнате. — Где ты пропадала?! Мы с Глебом так волновались! — И тогда, заметив моё состояние, она бросилась к кровати, обвивая меня руками. — Боже, что с тобой происходит?

Я отодвинула поднос, чувствуя, как в горле снова встаёт ком.

— Ты как раз вовремя, успела на исповедь, — хрипло сказала я, а подруга принялась снимать перчатки и верхнюю одежду.

И тогда, глядя в их встревоженные лица, я начала рассказывать. Словно снова переживала каждый момент, каждый взгляд, каждое прикосновение. Погружалась в пучину воспоминаний, зная, что они не дадут мне утонуть.

Глава 26

Марк

Больничные часы стучали в висках, как молот по наковальне — глухо, равномерно, неумолимо. Я сидел на жёстком пластиковом стуле в пустом коридоре, сжимая в ладони остывший пластиковый стаканчик с кофе. Его вкус был горьким, как, в принципе, и всё, что происходило сейчас в моей жизни.

Я не мог представить, что встречу первое января не с похмельем, не с шампанским под куранты, не в кругу близких, а здесь — с чувством вины, которое душило сильнее любого алкоголя. Оно осело в груди, расползлось по телу липкой тяжестью, не давая дышать.

За стеклянной дверью палаты, залитой неоновым светом, лежала Ангелина. Её бледная рука покоилась на белоснежной простыне, перевязанная аккуратным бинтом, под которым пульсировала память о ночи, изменившей всё. Рыжие волосы, обычно пышные и ухоженные, сейчас были растрёпаны, напоминая пепелище — последствие пожара, в котором виноват был я.

Говорят, даже за полвека брака невозможно узнать человека до конца. Что творится у него в голове — знает только он сам да Господь. Но я не знал даже, как реагировать на то, что она сделала. Осуждать? Упрекать? Я не смел. Потому что всё началось… с меня? Или с неё? Или с той дерзкой студентки, что ворвалась в мою жизнь с улыбкой и беспечностью? А может, с того дня, когда я перешёл на другой факультет и встретил Лину?

Я всегда любил философствовать — играть в эти умственные шахматы: разбирать события, искать первопричины, подменять выводы. Но теперь мысль, подобная лезвию, разрезала мозг: может ли один и тот же момент стать началом для одного и концом для другого?

Больница медленно оживала. Медсёстры мелькали в коридорах, как белые призраки, торопясь в палаты на обход. Из столовой тянуло навязчивым запахом манной каши, которую я ненавидел с детства. Часы пробили семь. Промчался седой врач, оставив за собой только лёгкий ветер и шелест бумаги. Он вошёл в палату, тихо, почти на цыпочках, проверил пульс, посветил фонариком в глаза, что-то спросил. Со стороны всё казалось нормально — тело слушалось, речь не заплеталась. Но взгляд… Господи, этот взгляд.

Через стекло она смотрела прямо на меня. В её глазах бурлило что-то первозданное — смесь боли, злости и молчаливого укора. Я с трудом выдержал это молчаливое пламя, пока врач что-то черкал в карте и пытался понять, что теперь нам делать дальше.

Пять часов назад

— Нет. Достаточно. Всё было ошибкой. Уезжай.

Последние слова, сказанные Вероникой, прозвучали без истерик, без театральных пауз. Только холодная решимость в голосе. И она ушла — стремительно, будто вычеркнула меня, как неправильную строку в курсовой.

Я остался в машине. Двигатель заглох, а я всё сидел, глядя в тёмное окно её подъезда, словно мог вернуться хотя бы на одну минуту назад. Не мог.

«Что же я наделал?»

Я должен был разорвать отношения с Ангелиной до того, как пустил в сердце Веронику. Но я тянул, как малодушный школьник, боявшийся плохой оценки. А теперь — всё рухнуло сразу. Больно. Грязно. Бессмысленно.

Скрип тормозов соседней машины вырвал меня из ступора. Я взглянул на часы — 2:03. Я должен был быть у родителей Ангелины к полуночи. Но вместо того, чтобы сжимать её ладонь за праздничным столом, я был… с другой. И то, что между нами случилось, стало последней трещиной в этом фарфоровом сервизе под названием «мы».

«Чёрт!» — я резко ударил ладонью по рулю. Я выехал резко, с пробуксовкой, как будто спешка могла искупить вину. Каждый поворот, каждый фонарь за окном казались мне приговором. Я знал: объясниться уже не получится. Всё будет иначе.

Дорога до родительского дома Лины тянулась, как тяжёлый сон. Я всё гнал и гнал машину, будто пытался обогнать собственную вину, а когда свернул на нужную мне улицу, в груди уже билось что-то острое, как предчувствие. И оно меня не обмануло. Я увидел, что дом был тёмный. Совсем. Ни света в окнах, ни мигающих гирлянд на фасаде, ничего. Я постучал в дверь — тишина. Попытался открыть — закрыто.

«Что за…?» — я достал телефон. Пропущенные: пять звонков от моего отца. Сердце ёкнуло. Что-то не так.

Холодок скользнул по позвоночнику. Я сразу же набрал.

— Отец? — мой голос прозвучал хрипло.

— Наконец-то! — отец говорил спокойно, но в его тоне чувствовалось напряжение. — Мы в Центральной больнице. Приезжай.

— Что случилось? Что-то с Ангелиной?