Лихорадочно, словно продираясь сквозь заросли, я освобождал её от многослойного плена платья и, наконец нащупав лодыжку, повёл пальцами вверх по внутренней стороне бедра, всё выше, к самому сокровенному. Она изгибалась под моими ласками, как стебель под порывом ветра, запрокинув голову и закрыв глаза, — в этом безмолвном экстазе она была прекраснее всего.

Я не спрашивал, лишь тонул в нахлынувшем чувстве, упивался властью и страстью, даря наслаждение нам обоим. Ещё немного, и я бы пал, сдался на милость вожделения, но словно ушат ледяной воды обрушился на меня, когда мои пальцы, уже пробираясь под кружевную кромку трусиков, коснулись её кожи, и она прошептала то, что заставило меня мгновенно протрезветь:

— Я никогда не… — её голос прозвучал слабо, почти неслышно, словно не ей, а самой себе. Она задержала мою руку на своём животе, дыша тяжело, прерывисто. В её глазах застыл испуг.

Мир рухнул.

Я отдёрнул руку так резко, словно коснулся огня. Не просто отстранился — вскочил, будто меня ударили током, и метнулся к окну. Слишком быстро, слишком громко. Она осталась лежать на диване, наполовину укутанная пледом, с ошарашенным, уязвлённым взглядом.

Я был последней скотиной. Не потому, что целовал свою студентку. Не потому, что хотел её так, как не хотел ни одну. А потому что, вспоминая Лину, я не чувствовал ничего. Ни боли, ни раскаяния, ни даже мимолётной жалости.

Боль была другой. Я причинял её здесь и сейчас — Веронике. Девушке, которая смотрела на меня с доверием, готовностью, тёплой, обжигающей нежностью. Она была готова отдаться мне здесь, в чужом доме, на диване, тому, кто с самого начала был нечестен с ней. Я пытался, я держался от неё подальше, я предупреждал… Но сейчас я лишь жалкий трус, ищущий оправдания своей слабости. В одно мгновение я причинял боль сразу двум женщинам.

— Это… из-за того, что я девственница? — голос её дрогнул, но она старалась говорить твёрдо.

Я застыл.

— Нет, — выдохнул я, не поворачиваясь. Не мог.

— Это из-за твоей репутации? — продолжила она. — Из-за того, что я… твоя студентка?

Глупышка. Милая, наивная глупышка… Как же ты далека от причины.

Я почти рассмеялся сквозь отчаяние. Эти детали — студентка, возраст, статус — они ничего не значили в сравнении с той бездной, что разверзлась между нами. Она волновалась, что оттолкнула меня своей неопытностью… а правда была куда хуже.

Мне нужно было сказать. Но как? Как сказать это и остаться человеком в её глазах? Как признаться, что влюбился в ту, кого должен был защищать, а не обманывать?

Я знал: если она уйдёт сейчас, не простит, отвернётся — будет права. И я приму это. Потому что заслужил.

Когда я, наконец, осмелился обернуться, она сидела на диване, плотно укутанная в плед, будто пыталась спрятать не только тело, но и душу. Только её босые ноги касались пола. Я молча подошёл, сел на корточки, чтобы быть на уровне её взгляда, но она его избегала. Я чувствовал, как сжимается сердце, и спокойно, насколько мог, сказал:

— Пойдём. Я отвезу тебя домой.

Глава 25

Вероника

Машина остановилась у моего подъезда, но я не торопилась выходить. В салоне было тепло, но внутри меня всё замерзло. Я смотрела на его руки, сжимающие руль, на его профиль, освещённый тусклым светом фонаря, но он молчал, и это молчание было громче любых слов.

Я знала.

С того самого момента, как увидела рыжую девушку в его машине, в моей голове крутилась одна и та же мысль: «Кто она?» Подруга? Сестра? Коллега? Я цеплялась за эти варианты, как за соломинку, потому что другой — самый очевидный — был слишком болезненным. Но теперь, в этой тишине, я чувствовала правду. Она висела между нами, тяжёлая и невыносимая.

— Сможешь ли ты меня простить за то, что я тебе сейчас скажу? — Его голос был тихим, словно он боялся разбудить что-то, что уже давно проснулось во мне.

Я сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. «Не говори. Не надо. Я и так знаю». Но он сказал.

— Я помолвлен...

Глупо, но в первую секунду я почти рассмеялась. Не от радости, нет. От абсурдности ситуации. Всё это время я строила догадки, надеялась, убеждала себя, что ошибаюсь. А он просто подтвердил то, что я и так чувствовала.

— Я знала, — выдохнула я, глядя в окно.

Где-то вдали горели огни, кто-то праздновал Новый год, смеялся, целовался. А я сидела здесь, с камнем в груди.

— Ты... знала? — Он повернулся ко мне, и в его глазах читалось что-то между облегчением и новым страхом.

— Надеялась, что ошибаюсь, — мои губы дрогнули, но я не позволила себе заплакать. Не здесь, не перед ним. — Иначе всё было бы слишком хорошо…

Он закрыл глаза, будто мой ответ причинил ему боль.

— Вероника...

— Не надо, — резко перебила я. — Не оправдывайся. Не объясняй. Я не хочу это слушать.

Мне было плевать на детали. На то, как давно это длится, любит ли он её, счастлив ли. Важно было только одно: он не свободен. А я… я позволила себе поверить в то, чего не было. Я открыла дверь. Холодный воздух ударил в лицо, и это было кстати — он не дал мне расплакаться.

— Вероника, подожди...

— Нет. — Я не обернулась. — Достаточно. Всё было ошибкой. Уезжай.

И ушла. Не побежала, не заплакала — просто ушла. Потому что больше не могла сидеть рядом с ним, зная, что он принадлежит кому-то другому. А надежда... надежда осталась там, в машине, вместе с его словами. Разбитая, как и моё сердце.

Я скрылась за дверью подъезда, чтобы как можно скорее открыть другую дверь — в свою, такую родную квартиру. В ней пахло карамельным попкорном. Свет был выключен, и лишь мерцание экрана телевизора освещало Даню, свернувшегося калачиком на диване. Услышав хлопок двери, он вскочил, как ошпаренный.

— Никусик, девочка моя, где ты была? Что случилось? — он с тревогой оглядел меня с ног до головы и остановил взгляд на рваном крае платья. — За тобой что, собаки гнались?

Я криво усмехнулась. Сам того не желая, он попал в самую точку. Сбросив туфли, я, шатаясь, направилась к кровати, на ходу стягивая с себя злополучное платье, а затем, зарывшись под одеяло, разрыдалась в голос. Друг, словно спохватившись, погасил телевизор и присел рядом, не решаясь обнять.

— Никусик, солнышко, что случилось? Я лишь успел заметить, как Марк Викторович помчался за тобой на улицу.

Я молчала. Слова застряли в горле. Озноб сменялся жаром, тело горело. Даня, ласково перебирая мои волосы, коснулся лба — и отпрянул.

— Господи, да у тебя жар! Сейчас принесу лекарство, — с этими словами он метнулся к кухонным шкафчикам, а я камнем упала в забытье. Последнее, что помню — горький вкус лекарства, которое влил в меня Даня, а дальше — лишь непроглядная тьма…

Пробуждение было резким. Кто-то лежал рядом. Собрав последние силы, я повернула голову и увидела Даню, задремавшего на моей кровати рядом со мной. Судя по хаотично разбросанным на тумбочке лекарствам, салфеткам и градусникам, друг не отходил от меня всю ночь.

Едва я шевельнулась, он тут же схватил меня за руку и запричитал:

— Очнулась! Боже, я так испугался! Ты бредила всю ночь, от тебя пылало жаром, постель промокла насквозь. Я уже хотел вызывать скорую, но к утру температура спала…

— Дань… — хриплым шепотом остановила я его. Лишь сейчас я почувствовала, как саднит горло. Видимо, вчерашняя пробежка в платье на холоде давала о себе знать. — Где мой телефон?

Он виновато опустил взгляд, а затем достал мой айфон из-под подушки и протянул мне.

Я разблокировала экран и удивлённо взглянула на время – 16:37. Сколько же я проспала? Целый день вычеркнут из жизни. В уведомлениях — вереница пропущенных вызовов: Лиля (5), Глеб (2), МВ (3).

— Я сварил бульон, — засуетился Даня, направляясь на кухню, а я, окончательно придя в себя, вспомнила вчерашний вечер, и новая волна отчаяния захлестнула меня. Его слова. Его руки. Его губы. Слёзы снова подступили к глазам, но тут...