— Возьми, — я протянул ей тёплый, хоть и запылённый плед. — Придётся подождать. Может, он уйдёт сам.

Когда её ледяные пальцы коснулись моей руки, я понял, что дело серьёзное. Нужно было её согреть, но кроме старого доброго способа, ничего в голову не приходило. Я отбросил назойливые мысли и попытался мыслить рационально. Камин не затопишь — дров нет, значит…

— Побудь здесь. Я скоро, — прошептал я, отворачиваясь.

Она вцепилась в мою руку. Словно маленький ребёнок, застрявший между паникой и доверием.

— Не бойся. Я закрыл дверь. Мы одни.

Она отпустила меня, не говоря ни слова, и, поджав ноги, села на диван.

Электричества, конечно же, тоже не было. Лишь тусклый свет уличных фонарей проникал сквозь тонкую тюль, едва освещая огромную комнату. Я достал телефон, включил фонарик и направился на кухню.

Открывая шкаф за шкафом, а их было не счесть, я искал хоть что-то, что могло бы нас согреть. Когда-то однокурсник хвастался винной коллекцией своего деда-винодела. В доме стоял особенный, благородный дух старых бутылок, но сейчас не было ни единой. Видимо, растащили родственники после поминок или, что вероятнее, выпили сами. Когда я понял, что эта затея проваливается, в голову снова кралась грешная мысль… Но удача всё же улыбнулась мне.

В самом дальнем углу ящика, на самом дне, притаилась одинокая бутылка с бордовой, почти чёрной жидкостью. «Надеюсь, вино не испортилось», — пробормотал я. Сделал глоток. Это вино было именно таким, каким я помнил его с дружеских посиделок, когда, попыхивая отцовскими папиросами, мы мечтали о будущем. Крепкое, но согревающее.

Под потолком висели бокалы, но они были покрыты таким слоем пыли, что я даже не стал их снимать. Да и воды поблизости не предвиделось. Я вернулся в гостиную с бутылкой в руке. Вероника закуталась в плед так, что из него торчал только её взъерошенный лоб. Она дрожала, словно замёрзшая птица.

— Это странно, но… — я сел рядом на край дивана, чувствуя, как старые пружины скрипят под нами. — Не подумай, что преподаватель хочет напоить студентку… но это поможет согреться.

Она смотрела на бутылку с тем же выражением, что и на добермана — подозрительно. Но всё же взяла. Сделала глоток. Ещё. А затем наконец заговорила.

— Чей это дом? — голос Вероники звучал уже более уверенно и расслабленно.

— Моего однокурсника.

Она кивнула и ослабила хватку, в которой до смерти сжимала ткань пледа. Я заметил, как плед соскользнул с её плеча, обнажив тонкую шею и изгиб ключиц. Свет фонаря мягко скользил по её коже, делая её почти светящейся. Я сглотнул и отвернулся, стараясь не смотреть на этот участок её тела, и тут же перевёл взгляд на её колени в ссадинах. Грязные, кровавые, распухшие от холода. И ладони — сбитые.

— Подожди, — выдохнул я и встал, чтобы достать из кармана пальто флакон перекиси и упаковку с ватой.

— А ты ещё и доктор, — слабо усмехнулась Вероника, но не сопротивлялась, когда я опустился на колени и мягко развернул её ногу.

— Тихо, сейчас щипать будет, — предупредил я.

Она сжалась, когда холодная перекись коснулась кожи, и тонко зашипела. Я промокнул рану ватой, аккуратно, бережно, словно она была фарфоровой, не забывая дуть на раны.

Затем — вторая коленка. Молча. Я чувствовал, как она напряжена, как хочет пошутить, уколоть, отмахнуться, но не делает этого. Доверяет. Лишь время от времени делала небольшие глотки из слегка пыльной бутылки, следя за каждым моим движением.

Она просто смотрела на меня. В её глазах плясали искорки, в которых я читал интерес. Именно так она смотрела на меня при первой встрече. А может… я всё это придумал, и вино всё-таки испорчено, и это его последствия?

Потом я взял её руку и легонько развернул. Ладонь была сбита не так глубоко, как колени, но даже с такой раной она не смогла бы безболезненно писать мои лекции.

— Не надо, — прошептала она, но я не отступил.

— Надо.

Я обрабатывал каждый палец, каждую царапину, чувствуя, как она всё больше расслабляется. Когда я закончил, она не отняла рук. Наоборот — задержала мою ладонь в своей.

— Спасибо, — тихо сказала она. Без иронии. По-настоящему.

Я посмотрел ей в глаза. И понял, что, если сейчас не отвернусь — всё изменится. В этой темноте, на этом диване, в этом забытом Богом доме. Всё.

Светлый локон лежал на её левой ключице, колыхаясь от её дыхания, как шёлковая лента на ветру. Всё происходило будто во сне — медленно, густо, нереально. И прежде чем я успел остановить себя, мои пальцы уже тянулись, сдвигая прядь, касаясь её кожи и чувствуя тепло, пульс, изгиб тонкой кости под подушечками пальцев. Она даже не дёрнулась. Только смотрела. Её глаза были неподвижны, молчаливы, но в этой тишине было больше смысла, чем в сотне слов. Я понимал, к чему это ведёт. И всё же убрал руку.

Проглотил сухой ком в горле, словно мог вместе с ним заглушить нарастающее желание. Но тут же осознал страшное: я вспомнил о Лине и… ничего не почувствовал. Ни вины. Ни боли. Ни даже слабой тени сожаления. Пусто. И это было ужасно. Где-то там, за окном, сидела причина нашего безумного вторжения в дом. Я должен был злиться. Хоть на кого-нибудь. Хоть на себя. Но… я наслаждался этим моментом. Слишком сильно.

Вероника сделала ещё один глоток вина, чуть привстала и поставила бутылку на пол. Её платье задралось, оголяя скрещённые ноги — женственные, изящные. Я даже не смотрел — я боролся. Боролся с тем мужчиной, который хотел наклониться и просто провести ладонью по её колену, подняться выше, почувствовать тепло её кожи. Но вместо этого уставился в пол, будто ламинат вдруг стал самой захватывающей вещью в комнате.

Она подалась ближе. Я чувствовал её дыхание — прерывистое, будто сердце у неё билось на взлёт. Она смотрела на меня, изучала — не так, как раньше, не с любопытством, не с робостью. В её взгляде была смелость, дерзость и жажда. А потом…

Я почувствовал её руку у себя на затылке. Пальцы легко скользнули в мои волосы и начали медленно их перебирать, отчего я закрыл глаза и… умер. Провалился в бездну, в эту тишину, в это прикосновение, в это «наконец-то». Вот чего мне так не хватало. Ни признания. Ни верности. Ни стабильности. Нежности. Простой человеческой нежности. Вот чего не было в Ангелине, но было в ней. В той, которая через это простое прикосновение пробиралась в мою душу. И я пропал.

Когда открыл глаза, она всё ещё смотрела. Её взгляд — дрожащий, молящий, будто просил меня не отстраняться, не уходить, не разрушать то, что вот-вот могло произойти. А когда она облизнула губы… медленно, с едва уловимым напряжением… я уже не мог не понять, чего она хочет. И я хотел того же. Но всё ещё пытался бороться.

Взгляд метался от её губ к глазам, от глаз обратно к губам, и каждый этот поворот был пыткой. Меня это мучило. Я будто гладил её этим взглядом. Исследовал, ласкал, но не касался. Она приоткрыла губы. Медленно. Соблазнительно. Пухлые, влажные, с каплей вина в уголке. Только идиот отвернулся бы. Только святой ушёл бы. А я не был ни тем, ни другим.

Собрав остатки воли в кулак, я держался до последнего. Но когда она, приложив чуть-чуть силы, потянула меня за затылок к себе — между нами остались всего два, может, три сантиметра — я не выдержал.

Я впился в её губы. Голодно. Отчаянно. И она отозвалась моментально — выдохнула, словно я дал ей глоток воздуха, которого ей не хватало. Мы задыхались. Я углубил свой поцелуй, жадно впиваясь в это маленькое нежное существо. Мы забыли, как дышать. Этот поцелуй отнял у нас всё: контроль, осторожность, границы. Я взял её за волосы, мягко, но твёрдо оттянул голову назад, и она выгнулась, выдыхая стон мне прямо в губы. Это была последняя капля.

Я навис над ней, как над добычей, и внутри меня рухнул ещё один незримый барьер. Вероника была очень хрупкой на вид, нежной, но очень страстной внутри, и я разрывался между этими составляющими, пытаясь понять, какая моя сторона больше ей подойдёт. С такой силой меня к себе не прижимала ни одна девушка, словно я был всем для неё, словно я был щитом, который спасёт её от стрел. Я в одну минуту уложил её на спину, а сам навис над ней, не отрываясь от её губ, ну, может, только на несколько секунд, когда покрывал поцелуями её шею. Меня несло. Мир перестал существовать за её пределами. Только она, я и дыхание, затаившееся на грани, дрожь сладостного предвкушения.