Пауза. Потом:

— Просто приезжай.

Больничный коридор тянулся, как кошмар. Белые стены. Тусклый свет. Химический запах страха. Палата оказалась на третьем этаже. Я толкнул дверь — и застыл.

Ангелина лежала под капельницей. Лицо — белое, будто вырезано из мрамора. Под глазами — синие тени. Запястье и кисть — в бинтах. Она спала, и от этого становилось только страшнее. У изголовья стояли её родители. Мать всхлипывала, отвернувшись к окну, а отец смотрел на меня с такой ненавистью, что, казалось, вот-вот накинется. Но не успел я спросить, что случилось, как он резко шагнул вперёд ко мне с горящими яростью глазами.

— Ты всё-таки приполз, — произнёс он сквозь зубы.

Я не отвёл от него взгляда, принимая весь удар на себя.

— Ты, — он ткнул в меня пальцем, — ты знаешь, ЧТО ты сделал с моей дочерью?!

Я сжал челюсть. Внутри что-то полыхнуло. Страх и стыд уже давно уступили место глухой злости — на себя, на него, на всю эту ситуацию.

— Я не перед вами пришёл оправдываться, — сказал я твёрдым голосом.

— Что ты сказал?! — он шагнул ближе.

— Я сказал, что, если и буду что-то объяснять, то только Ангелине, а не вам, — с этими словами я тоже сделал шаг навстречу.

Его лицо побледнело. Он шагнул вплотную, грудь в грудь.

— Ты думаешь, это просто капельница? — прошипел он. — Ты думаешь, она просто плакала?! Она РАЗБИВАЛА всё, что попадалось под руку! Мы не могли её остановить! А потом… — он сбился на мгновение, — Это всё из-за тебя. — Он вцепился пальцами в ворот моего пальто — в нём горела та накопившаяся неприязнь ко мне, и теперь он мог наконец её выпустить. — Ты… — он уже поднял руку, — ты просто жалкий трус.

Я резко оттолкнул его руки так, что он пошатнулся, а после сам уже навис над ним, замечая, как маленькая искра страха промелькнула в его глазах. Я тоже был на взводе и не представляю, что бы сделал, если бы не мой отец, который оказался рядом.

— Марк, хватит, — мой отец твёрдо взял меня за плечо. — Давай выйдем.

— Нет, пусть он ответит! Где ты был, а?! Или лучше спросить — с кем? — кричал отец Ангелины, поправляя свой вязаный жилет и слегка отстраняясь от меня.

— Пойдём, — мой отец настойчиво потянул меня к двери. — Сейчас не время и не место, — сказал он, смотря уставшим взглядом на присутствующих в палате.

В коридоре было глухо, как под водой. Я стоял, прижавшись к холодной стене, пытаясь переварить всё сразу: его крик, своё молчание, её лицо.

Отец прислонился к стене напротив. Молча. Потом — спокойно, без обвинений — заговорил:

— Я знаю, ты не хочешь говорить. И не обязан. Но он имеет право злиться. Он видел… больше, чем ты думаешь.

— Что произошло? — спросил я срывающимся голосом.

Он медленно выдохнул:

— Она ждала тебя за столом. Всё было готово. Стол накрыт. Часы пробили полночь, а ты не приехал. Не позвонил, не написал.

Он замолчал, потом продолжил:

— Минут через двадцать после полуночи… она ушла в гостиную. Мы подумали — переодеться, поплакать…

Но потом услышали, как что-то разбивается. И снова. И снова.

— …Что?

— Бокалы. Посуда. Хрусталь. Она била всё подряд, как в трансе. Мы не успели подойти — она уже порезала запястье. Не специально, но… так, что задела вену. Она не сразу поняла, что случилось.

Я закрыл глаза. Сердце словно перестало биться.

— Мы вызвали скорую. Врачи ей быстро помогли, а психиатр сказал, у неё нервный срыв. Фактически — эмоциональный удар.

Я медленно осел на скамейку, закрывая лицо руками.

— Боже…

— Сын, — отец сел рядом, — я не знаю, что случилось и где ты был, но сейчас это не главное.

Он посмотрел мне в глаза.

— Главное — не разрушить её дальше. Хочешь всё закончить — хорошо. Но не сегодня, не сейчас. Будь рядом. Спокойно. Честно. Без обещаний, но и без побега.

Я кивнул.

— Я останусь. Пока она не проснётся, а потом поговорю с ней.

Он встал.

— Ладно. Я поеду. Надя там одна, наверное, с ума сходит. Позвони утром.

— Хорошо.

Он ушёл, оставив меня в коридоре, где даже стены дышали напряжением. А за стеклом лежала девушка, которую я когда-то называл будущей женой. И которая теперь спала, как человек, потерявший самое дорогое.

Сейчас

Когда врач вышел из палаты, он бросил мне дежурное «состояние стабильное» и, не оборачиваясь, пошёл по коридору. Я остался на месте ещё на секунду, будто пытаясь взять себя в руки, затем тихо открыл дверь и вошёл.

Ангелина лежала, уставившись в окно. Её пальцы нервно теребили край больничного одеяла, словно пытались зацепиться за реальность, ускользающую сквозь пальцы. Я подошёл ближе, сел на краешек кровати. Пару секунд собирался с мыслями, как будто это был не разговор, а приговор.

— Как ты себя чувствуешь?

— Всё хорошо. Это небольшая рана, — ответила она ровным голосом, даже не повернувшись ко мне.

Голос спокойный, но не живой. Привычная Ангелина — собранная, уверенная, сильная — исчезла. Вместо неё — кто-то чужой, отстранённый. Я почувствовал, как сжалось внутри.

— Лин… Я должен объяснить. Я не приехал тогда, потому что…

— Как твоя студентка? Всё хорошо с ней? — перебила она резко, её голос звучал как лезвие по стеклу. Она посмотрела на меня, но взгляд был безжизненный, как будто она смотрела сквозь меня.

— Да… я как раз хотел сказать… она…

— Завтра меня выпишут. Забери меня в обед. А сейчас я бы хотела немного поспать, — сказала она, снова отворачиваясь.

Это был конец разговора. Холодный и жёсткий. Я сидел ещё мгновение, словно надеясь, что она передумает, скажет хоть что-то… Но нет. Я встал, не попрощавшись, и вышел.

Дома я не мог заснуть. Ни днём, ни вечером. Лежал на диване, не переодевшись, не двигаясь. Смотрел, как за окном падает снег, медленно, молча, как будто и сам мир устал от шума и слов. Но внутри головы — шум был. Мысли бились, как птицы в клетке.

Ангелина всегда была мне поддержкой. Она знала, чего хочет, и знала, кто я. И, возможно, именно поэтому мне казалось, что могу быть с ней честным. Что со мной ей будет безопасно. Я дал обещание. А потом… подвёл. Не потому, что хотел. А потому, что не выдержал. Увидев её сегодня — ту, другую, сломанную — я впервые ясно понял, как глубоко ранил её. И пусть рана была физически «небольшая», настоящая боль — внутри. И она острее любого скальпеля. Я не знаю, что с ней будет. Не знаю, простит ли. Но я точно знаю: я больше не имею права называть себя её опорой. Я её предал, пусть даже и не словами, а выбором.

А Вероника?.. Она сказала, что всё между нами — ошибка. Но если это была ошибка, почему мне с ней было по-настоящему легко дышать? Почему я чувствовал себя живым только тогда, когда был рядом с ней?

Телефон сам оказался в руке. Я даже не осознавал, что набираю её номер снова и снова. Один гудок. Второй. Третий... Я уже хотел положить трубку, когда ответили, но не она, а Литвинов.

Разговор был коротким. Он сказал, что она заболела. Я почувствовал, как всё внутри обрушилось. А странное, бессильное чувство сожаления, что это не я рядом с ней, накрыло с головой. Я потерял даже право волноваться открыто. Хотел сорваться, купить апельсинов, имбиря, чаю, хотел приехать, убедиться, что она в порядке. Но вместо этого — снова сел. Уткнулся в ладони.

Что бы начать что-то новое — нужно закончить старое. И я знаю: пока я не разберусь с собой, пока не скажу Ангелине правду, не поставлю точку — у меня не будет права на Веронику. Даже если она однажды простит.

Может, и правда, всё между нами было ошибкой. Но если это так… то это была единственная ошибка, в которой я не хочу раскаиваться. Потому что именно она показала мне, кто я на самом деле.

Моя жизнь уже не будет прежней. Как и этот город, укрытый снегом, в котором каждый сугроб — как след от чего-то, что когда-то было живым, а теперь скрыто под холодом. И всё же я должен пройти через это. Для себя. Для неё. Для того, чтобы однажды, возможно, снова почувствовать, что я живой.