Неожиданно, в этой тишине, возникла мысль. Дикая и простая. А что, если просто не поехать? Взять ключи, выйти, исчезнуть. Позвонить Ярику. Купить дешёвый виски и прийти туда, где тебя никто не спрашивает: «Когда вы уже решитесь на детей?»

Но…

— Марк, ты готов? Пора выезжать!

Но я вдохнул, стирая бунт с лица. Конечно, я не исчезну. Я надену эту рубашку. Поеду. Улыбнусь. Подниму бокал. Всё по плану. Но в самой глубине, там, где её контроль не дотягивается, жила мысль: "А вдруг... завтра всё будет иначе?"

Я вышел из ванной, поймав в коридоре запах ее духов — дорогих, безупречных, чужих.

— Идем? — спросила Ангелина, поправляя сережку.

— Идем, — ответил я, беря ключи, а в голове уже крутилось: "В машине. Скажу ей машине по дороге на ужин»

По пути мы заехали в винный магазинчик. Отцу Лины нужны были только элитные вина — те, что он обожал получать в подарок и коллекционировать, изображая знатока. Я молчал, стискивая руль, слушая, как Ангелина лепит свои планы с энтузиазмом генерального продюсера.

— И цветы — только белые! — щебетала она. — А фотографа возьмём того, что был у Кати на свадьбе. Ты же видел её фото?

Я кивнул. Механически. Где-то в другой жизни, не в этой машине, люди, наверное, действительно радовались.

— Марк, ты вообще меня слушаешь?! — её пальцы с идеальным маникюром вцепились в мой локоть.

— Конечно, — я автоматически убрал руку, переключая передачу.

— Ты даже не представляешь, сколько всего еще нужно успеть! — она снова погрузилась в свои планы, перечисляя гостей, меню, наряды, но пора было это остановить.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, прежде чем мы доедем до твоих родителей, — голос мой прозвучал сдавленно, будто кто-то сжимал мне горло. Мне отчаянно хотелось вырваться из этой душной, стеклянной ловушки салона. Нервы были на пределе, и я бессознательно вжал педаль газа в пол, заставляя машину рвануть вперед по разбитой временной дороге, усыпанной щебнем.

— Что же? — встрепенулась Лина, повернувшись ко мне. В ее голосе звенело ожидание, предвкушение чего-то приятного, какого-то сюрприза. Она улыбалась.

— Я хочу… — начал я, но слова застряли в горле.

Внезапно свет фар выхватил из кромешной тьмы фигуру. Хрупкая, почти призрачная тень в развевающемся платье. Она появилась ниоткуда, метнулась прямо под колеса, перебегая дорогу в самом непредсказуемом месте, где не было ни пешеходного перехода, ни даже нормального освещения — только строительные ограждения и груды камней по краям.

Ледяной ужас пронзил меня до мозга костей. Инстинктивно я ударил по тормозам что есть силы. Раздался оглушительный, разрывающий тишину визг шин, скользящих по неровному щебню. Машину резко бросило вперед, а затем откинуло назад, будто на гигантских качелях. Голова Лины дернулась, она вскрикнула от неожиданности, а затем наступила тишина.

Густая, звенящая, давящая. Панель приборов освещала мое лицо мертвенным светом. Я застыл, не в силах пошевелиться, впиваясь взглядом в то место перед капотом, где только что мелькнуло это пятно.

И тогда свет фар, все еще упершийся в груду щебня, выхватил из мрака знакомые до боли черты. Широко распахнутые зеленые глаза. Бледное, как полотно, лицо. Разметавшиеся по щекам пепельные пряди волос.

Не может быть…

Я выскочил из машины, не помня себя. Сердце бешено колотилось, пытаясь вырваться из груди. Воздух ударил в лицо холодом, пахнущим пылью, бензином и… страхом. Она стояла на коленях на грубой, острой щебенке, сгорбившись, упираясь ладонями в землю. Ее плечи мелко дрожали, а на коленях уже проступала кровь.

— Вероника? — мой голос прозвучал хрипло, чужим, незнакомым мне тоном.

Она медленно, словно сквозь толщу воды, подняла голову. В ее огромных глазах плескался шок, животный страх, физическая боль от падения на жесткую неровную поверхность. И что-то еще… Что-то неуловимое и горькое, от чего мое сердце сжалось в комок.

Я уже делал шаг к ней, автоматически протягивая руку, чтобы помочь подняться, как где-то совсем рядом, за строительными ограждениями, в темноте, раздался чей-то испуганный, звенящий крик.

— Ника!

Какой-то парень бежал к нам, лицо перекошено от ужаса, и только вблизи я понял, что это тот самый Глеб. В голове все начало складываться в неприятную логическую картину. Она – в вечернем платье. Он – в костюме.

«Они празднуют Новый год вместе».

Я застыл, чувствуя, как что-то холодное и тяжелое сковывает меня изнутри. Ревность, гнев и беспомощность смешались в одно не самое приятное чувство.

— Вы... вам нужна помощь? – глупо выдавил я, глядя, как тот парень уже подхватил ее под руку, его пальцы властно сжали ее локоть.

Она отрицательно качнула головой, бросила короткий взгляд — на Лину в машине, а затем на меня. В её глазах застыло нечто невыносимое — не боль, не испуг, а стремительное, ледяное разочарование. Она увидела меня здесь с ней. Всё сложилось в одну уродливую картину, и я был её главным элементом. Она всё поняла.

— Все в порядке, – прошептала она, и её голос дрогнул, а взгляд упал на её собственную ладонь, по которой тонкой струйкой сочилась кровь, смешиваясь с пылью и гравием.

Этот взгляд, эта кровь на её руке — воткнулись в меня, как нож. Я стоял, парализованный, сжимая ключи так, что металл впивался в ладонь, и смотрел, как подбежавший к ней Глеб помогает ей встать, а затем уводит ее в сторону клуба. Его рука на её спине казалась мне теперь не поддержкой, а похищением. Её силуэт таял в темноте, унося с собой часть чего-то, что я едва успел осознать.

Я не помнил, как вернулся в машину. В ушах стоял звон.

— Марк, что это было? Она в порядке? — голос Ангелины звучал приглушенно.

Я ничего не ответил. Просто резко тронулся с места, с новой силой вдавив педаль газа в пол. Машина рванула вперед. Мне было плевать на вино, на ужин, на её родителей. Во мне бушевала только одна мысль, ясная и неоспоримая: «Вернуться. Найти её. Убедиться, что она цела. И вырвать её у него из рук».

Я сжал руль с дикой силой, словно пытаясь вдавить в него всю свою ярость – на себя, на эту дурацкую случайность, на её испуганные глаза, которые до сих пор стояли передо мной.

Кровь. У неё была кровь на руке и на коленях.

Эта картина вставала перед глазами, заслоняя дорогу. Не просто царапины, а ссадины, глубокие, с прилипшими мелкими камушками. И её платье — то самое, нежное, лавандовое, теперь в пыли, было испорчено из-за меня. Я должен был остаться. Должен был отвезти её в ближайшую аптеку, купить воды, бинтов, антисептика. Должен был убедиться, что с ней всё в порядке, что это просто испуг и пара царапин.

Но этот… Глеб. Появился из ниоткуда, словно караулил в тени. Его прикосновение к её спине показалось мне не заботой, а собственническим жестом. Он увел её. Увёл её от меня в тот самый момент, когда я был нужен ей больше всего.

Ревность ударила в виски, горячая и слепая. Не та тихая досада, что я испытывал когда-то. Нет. Это было что-то другое – дикое, первобытное, заставляющее сжимать челюсти до хруста. Она — в вечернем платье. Он — в костюме. «Они вместе празднуют Новый год». А я… я везу эту проклятую коробку с вином на фальшивый ужин к чужим людям.

— Марк! Ты меня слышишь?

— Да, — ответил я автоматически, но слышал только ее голос: "Все в порядке". Так тихо. Так лживо.

Каким-то чудом, но мы доехали до особняка её родителей. Я остановился, но даже не заглушил двигатель.

— Ну вот и приехали. Идем, поможешь донести, — Ангелина потянулась к двери, её голос был сладким и привычным, словно вообще ничего и не произошло.

Я не двинулся с места.

— Марк? Ты чего?

— Мне нужно вернуться, — прозвучало резко, рублено.

Я даже не посмотрел на неё, уставившись в темное стекло, за которым угадывались контуры чужого дома.

— Что? — в её голосе впервые за вечер прозвучала трещина. — Вернуться? Куда? Сейчас будет ужин, тосты...

— Та девушка — моя студентка, — я перебил её, поворачивая голову. Мой взгляд должен был быть пустым, потому что она отшатнулась. — Я чуть не сбил её. Она была вся в крови. Я не могу просто оставить её так.