А вдруг дело вовсе не во мне? Может, что-то случилось? Последнее, что я видел, — это то, как она уезжает на такси. А что было дальше? Тревога начала медленно, но неумолимо нарастать.

Я беспокоился о ней. Не только как о студентке, но и просто по-человечески. Я причинил боль девушке, и, возможно, теперь она навсегда забросит мои лекции, поставив под угрозу итоговую оценку. Но я искренне надеялся, что она не совершит этой глупости. Пусть я и последняя сволочь, учёбу она должна закончить без проблем.

Во вторник и среду её по-прежнему не было. В перерывах, проходя по до боли знакомому маршруту, я надеялся случайно столкнуться с ней в коридоре. Как тогда, когда наши руки мимолётно соприкоснулись. Но коридор был пуст. Ни её, ни её компании. Раздражение начинало накатывать волнами. Вся эта ситуация, словно раскалённый уголь, обжигала меня изнутри, и я жаждал её разрешения как можно скорее. Но причина моего смятения просто исчезла, растворилась в воздухе, лишив меня возможности загладить свою вину.

Я знал её расписание наизусть. Но не буду же я её караулить перед дверьми в аудиторию после каждой пары? Поэтому всё, что мне оставалось, — это ждать пятницы и надеяться, что она придёт. Но мне посчастливилось заметить её раньше.

В четверг, подходя к университету, я наконец увидел её. Она шла как обычно, в компании Сизовой и Литвинова, весело смеясь. Этот смех, словно паралич, сковал меня. Вина снова сдавила грудь, а внутри разлилось странное тепло. Я представлял её страдающей, плачущей, как те наивные студентки, что регулярно пишут мне на университетском форуме. Но она оказалась куда взрослее и сдержаннее. В памяти всплыл её озлобленный взгляд, глаза, блестящие от подступающих слёз, но сейчас ничто не выдавало пережитого. Она вела себя обычно, буднично, как ни в чём не бывало. И, что самое удивительное, казалось, она никому не рассказала о нашем конфликте, не побежала жаловаться и плакаться. Это вызывало уважение. Она намного взрослее, чем я думал.

Когда они скрылись в стенах университета, я ещё немного постоял на улице. Не желая портить ей настроение своим присутствием с утра, я решил выждать, пока она поднимется на второй этаж, где у неё была пара, чтобы затем пройти в деканат. Мне хотелось поговорить, извиниться, но не здесь, не на виду у всех, а наедине. И пусть она кричала, что никогда не останется со мной один на один, я всё же надеялся, что в пятницу после пары она по моей просьбе задержится в аудитории и мы поговорим. Но надежда моя разбилась вдребезги.

Я не успел и рта открыть по окончании пары, как Литвинов и Сизова, взяв её под руки, словно эскорт, и оживлённо говоря с кем-то по телефону, стремительно покинули аудиторию. Какие-то страсти, интриги… Что же там происходит?

Закрыв за последним студентом дверь, я подошёл к окну и сквозь белую, невесомую тюль посмотрел на главные ворота. Там стояло белое «Вольво», в которое весело запрыгивал Литвинов. Водитель открыл переднюю пассажирскую дверь для Сизовой, а затем заднюю для Вероники. Она с озорной улыбкой что-то прошептала ему на ухо и скрылась в салоне. Парень, изображая джентльмена, обошёл машину к водительскому месту и вдруг окинул взглядом университет. В нём я узнал того самого защитника из клуба. «Значит, они хорошо знакомы», — подумал я, наблюдая, как машина резко срывается с места и исчезает из вида.

Интересно, кто он? Ей и вообще. Может, друг или… больше? Неожиданно сердце предательски пропустило удар. Один разговор. Просто чтобы загладить этот конфликт и вернуть нормальные отношения, где я смогу нормально преподавать, а она — отвечать на мои вопросы не сквозь зубы. Одно извинение. Но как же мне его добиться?

Закрыв кабинет, я направился домой. Стоя на парковке и глядя на свет из окна в моей квартире, я закурил сигарету, вдыхая горький дым, словно в попытке выдохнуть терзающие меня мысли. Я начал курить после смерти матери и продолжал ровно до четвёртого курса, пока Ангелина не попросила меня бросить, и я послушался. Теперь же, под гнётом обстоятельств, эта пагубная привычка возвращалась, отражая мою растущую нервозность.

Закинув в рот пару подушечек мятной жвачки, я неспешно направился к дому.

— Марк! Ты вернулся! — донеслось из кухни.

— Я дома, — отозвался я и, сбросив туфли, пошёл на свет, устало потирая виски.

Головная боль, терзавшая меня не один день, снова дала о себе знать. Я снова мысленно возвращался к ней. К Веронике. А потом мой взгляд упал на Ангелину.

Она сидела за столом, окружённая морем разноцветных пакетиков, конфет и детской канцелярии. Казалось, она растворялась в этом хаосе предпраздничной суеты, вся — в заботах о чужих детях. Её рыжие волосы, собранные в небрежный пучок, выбивались прядями, а на переносице красовалась забавная складочка концентрации. Она была воплощением доброты, терпения, самоотдачи. Идеальная будущая жена. И от этого на душе становилось невыносимо тяжело.

Я смотрел на неё и видел не невесту, а дорогого, близкого человека, с которым нас связывало прошлое, но не будущее. Мы были двумя параллельными прямыми, которые когда-то ошибочно приняли друг друга за одну линию.

Лина была глотком чистого воздуха в моей жизни, когда мне это было нужно. После мамы, после той пустоты, она стала моим спасательным кругом. Её безусловная забота, её желание видеть во мне хорошего — вот что меня исцеляло. Она верила в того Марка, которым я мог бы быть: добропорядочным мужем, отцом семейства, надёжным человеком с ипотекой и графиком на выходные.

Но это был не я. Вернее, не весь я.

С ней было безопасно. Предсказуемо. Она создавала вокруг меня уютный, мягкий мирок, где не было места риску, буре, непредсказуемости. Она любила того, кого хотела во мне разглядеть. А я... я позволял ей себя лепить, потому что был слишком слаб и слишком виноват, чтобы сказать «нет». Её любовь была похожа на тёплое, стерильное одеяло в больнице — оно согревало, но не давало жить по-настоящему. Оно не обжигало, не заставляло чувствовать себя живым.

Она была прекрасным человеком. Но она была человеком из другой истории. Нашей общей истории, которая давно закончилась, а мы всё ещё перелистывали её пустые страницы, делая вид, что пишем новую главу.

Я видел, как она старается. Как подбирает салфетки под цвет скатерти, как заботится о чужих детях, как хочет понравиться моему отцу. Она вкладывала в наши «отношения» всю себя, а я вкладывал лишь чувство долга и вины. Я был для неё проектом, главой её будущей сказки. А она для меня — напоминанием о том, кем я должен был стать, и насколько я не соответствовал этому идеалу.

Развестись с человеком, который тебя предал или оскорбил — легко. А как развестись с человеком, который тебя любит? Который искренне верит в тебя? Который просто... другой? Как сказать ей, что её мир, такой правильный и благоустроенный, для меня — золотая клетка? Что её любовь, такая тихая и заботливая, меня медленно убивает своей бесконечной глубиной, в которой я не могу дышать?

Она заслуживала человека, который смотрел бы на её старания с восхищением, а не с тихим ужасом перед предопределённостью всего. Который хотел бы того же самого: тихих вечеров, планов на ремонт, детей. Я не мог дать ей этого. Я мог только изображать, всё лучше и лучше надевая маску «нормального» парня, пока под ней не начал задыхаться.

Выбор был не между плохой и хорошей. Выбор был между ложью, в которой будет комфортно ей, и горькой правдой, которая будет больна для нас обоих, но хотя бы будет правдой.

И глядя на неё, такую хрупкую и поглощённую своими пакетиками, я понимал, что причиню ей боль, сравнимую с той, что когда-то перенёс сам. И это знание съедало меня изнутри. Я был не героем, а палачом, приговорённым разрушить самый светлый и добрый мир, который знал, — просто потому, что не мог в нём жить.

— Что ты делаешь? — спросил я, наконец отбрасывая свои мысли и оглядывая этот творческий беспорядок.

— Решила сделать каждому ученику небольшой подарок от себя. Родители, конечно, уже заказали кульки с конфетами, но хочется добавить что-то полезное для учёбы, — ответила она, сортируя в каждый пакетик открытку, карандаши, линейки с ластиками и несколько конфет с мандаринами.