— Марк... — прошептала я.

Он обернулся, с вопросом в глазах. Но я не дала ему ничего сказать. Я просто обняла его со спины, прижалась к его теплой коже и закрыла глаза. Потом губы сами нашли первый шрам — между лопатками. Я прикоснулась к нему легко, почти невесомо.

Он вздрогнул и замер.

— Вероника... что ты...

— Молчи, — тихо попросила я, перемещаясь к следующему шраму. — Просто молчи.

И я начала целовать. Каждую отметину. Каждый шрам, оставленный на его теле нашим общим кошмаром. Мои поцелуи были лёгкими, как дуновение, полными такой нежности и такой горькой благодарности, что в горле встал ком. Я целовала их, как заклинание, как просьбу о прощении, как благодарность за то, что он пришел. За то, что он здесь.

Под моими губами его спина напряглась, дыхание стало глубже. Я чувствовала, как бьётся его сердце — уже не спокойно, а часто и громко.

— Это всего лишь шрамы, — наконец проговорил он, и в его голосе была попытка быть рациональным, отмахнуться, но она дрогнула.

— Нет, — возразила я, целуя последнюю, самую длинную полосу. — Это не шрамы. Это доказательство. Доказательство того, что ты остался. Что ты сражался за меня. За нас.

Я обняла его крепче, прижалась щекой к его спине, чувствуя тепло его кожи.

— Ты мой герой.

В тишине комнаты эти слова прозвучали громко и четко. И пока он молчал, я думала о том, что он — мой герой не потому, что ворвался в тот амбар, хотя это безусловно героический поступок. А потому что он был рядом всегда, каждый день, когда моя душа и тело были разбиты. Он не дал мне сломаться, когда я сама уже была готова сдаться. Он терпеливо, шаг за шагом, без единого упрёка, собирал осколки моего «я», возвращая меня к жизни. Это было тихое, ежедневное геройство, которое никто не видел, но которое значило для меня всё.

Он медленно повернулся в моих объятиях. Его глаза, тёплые и немного насмешливые, изучали моё лицо.

— Так значит, твой герой — это обычный преподаватель клинической психологии? Не слишком ли скромно для героического эпоса, Благоволина? Где же плащ и суперспособности?

Я рассмеялась, тыча пальцем в его грудь.

— Твоя суперспособность — находить самые болезненные точки в психике и тыкать в них пальцем до тех пор, пока они не перестанут болеть. А плащ... — я сделала паузу, притворно задумавшись, — плащ ты, кажется, забыл в аудитории после последней лекции.

— Ах, так вот куда он подевался! — он хлопнул себя по лбу с комичным озарением.

Мы стояли, обнявшись, и смеялись — тихо, по-домашнему. Этот смех был таким же исцеляющим, как и его молчаливая поддержка. Он стёр остатки напряжения, развеял последние тени тех тяжёлых мыслей.

— Но если серьёзно, — его голос стал глубже, а взгляд — мягче, он прикоснулся к моей щеке, — я не герой. Я просто человек, который будет делать всё, чтобы ты была счастлива. Даже если для этого придётся слушать истории Дениса о задержаниях до трёх ночи.

— Это и есть настоящая жертва, — вздохнула я с пафосом, закатывая глаза. — Героизм чистой воды. — Я клюнула его в щеку и, выскользнув из объятий, направилась в сторону кухни. — Кстати, сегодня как раз тот день, когда ты сможешь мне продемонстрировать этот подвиг. Твои друзья обещали зайти.

Марк улыбнулся, идя за мной, а затем усмехнулся, зачёсывая непослушную чёлку назад.

— А твои не обещали, а грозились, что явятся, — за эту реплику я толкнула его бедром, и он рассмеялся, ловя равновесие. — Мне всё ещё трудно привыкнуть, что по сути я теперь выпиваю со своими студентами. Это же неправильно и непрофессионально! Я нарушаю педагогический кодекс.

— Этот год — последний, когда ты преподаёшь у нас свою дисциплину, — напомнила я, открывая холодильник. — Так что расслабься немного. Они хорошие, они ведь хранят нашу тайну, а это дорогого стоит.

— Да уж, от Сизовой действительно удивительно такое наблюдать, — покачал он головой, засыпая зёрна в кофемолку. — А Литвинов знает, что ему не поздоровится, если проболтается.

Я наблюдала, как он ловко управляется с кофеваркой, и на душе стало тепло и немного щемяще-грустно.

— А мне… если честно, немного грустно, — призналась я тихо, подходя к нему и заглядывая в глаза. — Что в следующем году ты не будешь вот так стоять передо мной в аудитории, читать свои заумные лекции и делать вид, что я тебя абсолютно не интересую.

Он отложил ложку, повернулся ко мне и притянул к себе. Его руки обняли меня за талию.

— Ничего, — прошептал он, и его губы коснулись моих. — Такие лекции я могу тебе устраивать и дома. С практическими занятиями. И без лишних свидетелей.

За окном зашумел ветер, но на кухне было тепло и уютно от его слов, от запаха свежего кофе и от понимания, что самые важные лекции в жизни только начинаются. И проходить они будут далеко от университетских аудиторий.

К вечеру квартира Марка наполнилась другими, не менее прекрасными ароматами — томлёного мяса с травами, хрустящей картошки с розмарином, свежего хлеба и различных салатов. Мы готовили вместе, плечом к плечу, в лёгкой борьбе за разделочные доски и лучший нож. Это был наш танец — слаженный, привычный, исцеляющий.

Медленно, но верно за большим деревянным столом собирались его друзья. Первым пришёл Пётр с супругой Ириной — милой, круглолицей женщиной с лучистыми глазами. Она сразу обняла меня, прижала к себе и, поцеловав в щёку, протянула домашний пирог с черникой.

Затем появился Денис. Он вошёл с привычной для сотрудника полиции уверенностью, но в глазах читалась лёгкая неуверенность, будто он боялся нарушить хрупкий мир этого вечера. Он тоже обнял меня, коротко и по-мужски, похлопал по плечу.

— Всё в порядке? — спросил он тихо, и я кивнула, понимая, что он спрашивает не о физическом состоянии.

Ярик нервно сидел за столом, вертя в руках салфетку и поглядывая на часы, пока мы с Ириной совершали последние приготовления. Его нога подрагивала под столом.

— А твои друзья же тоже придут? — спросил он, и в его голосе слышалось напряжение.

— Конечно, Даня обещал заглянуть, — ответила я, наблюдая, как на его лице сменяются эмоции: надежда, страх, разочарование и снова надежда.

Когда с балкона вернулись Марк и Денис, обсуждающие что-то своё, мужское, в дверь наконец позвонили. Я бросилась открывать, и коридор мгновенно наполнился громкими, перекрывающими друг друга голосами.

— Никусииииик! — проорал Даня, вваливаясь внутрь и заключая меня в свои объятия, пахнущие морозом и его любимым парфюмом. Он чмокнул меня в щёку. — Мы купили вино! — он триумфально протянул красивую бутылку, но его взгляд упал на Марка, и его энтузиазм мгновенно испарился. Он побледнел. — Но мы пить, наверное, не будем... — он буквально выхватил бутылку из моих рук и протянул её Марку, опустив глаза. — Марк Викторович, это вам.

В воздухе повисла напряжённая пауза. Все замерли, наблюдая, как Марк медленно, с притворной суровостью рассматривает и бутылку, и перепуганного студента. Я мягко коснулась его плеча, и его лицо смягчилось.

— Спасибо, Литвинов, — произнёс он, и в его голосе зазвучала знакомая лекционная интонация, но с лёгкой насмешкой. — Но если это взятка за зачёт по клинической психологии, то ты попал.

Всеобщее напряжение разрядилось взрывом смеха. Бедный Даня, вешая куртку, наклонился ко мне и жалобно прошептал на ухо:

— Похоже, я никогда не сдам твоему тирану клиническую психологию.

— Ничего, — успокоила я его, проводя всех на кухню. — Я помогу.

За большим круглым столом началась рассадка. Ярик, заметив Лилю, подскочил с места и с галантностью отодвинул стул.

— Лилия, прошу, садитесь, — произнёс он, и в его глазах читалась настоящая мольба.

Но та лишь бросила на него холодный, оценивающий взгляд и уверенно заняла место слева от меня.

— Нет, спасибо, — парировала она с лёгкой, язвительной улыбкой. — Я со стороны невесты, — пошутила она.

Ярик грустно улыбнулся и опустился на свой стул, но я поймала его взгляд и подмигнула, давая понять, что не всё потеряно.