— Дочка… — произнёс отец. Его обычно твёрдый, командный голос сейчас звучал тихо и с непривычной, сбивающейся дрожью. Он стоял, выпрямившись по-военному, но в его глазах читалась такая беззащитность, что сердце сжалось.

Рядом с ним стояла мама. Она не говорила ничего. Просто смотрела на меня, и слёзы текли по её идеально ухоженным щекам беззвучно, оставляя мокрые дорожки на пудре. В её изящных руках сжимался и разжимался край дорогого кардигана — нервный, беспомощный жест, который я видела у неё лишь пару раз в жизни, в самые критические моменты.

Я сделала шаг вперёд, потом другой, отцепляясь от объятий друзей. Вся шумная радость моментально утихла, уступив место этому молчаливому, напряжённому моменту. Даже Даня затаил дыхание.

— Мама... Папа... — голос мой сорвался на шёпот, ставший громким в наступившей тишине.

И тогда мама вдруг порывисто, почти бегом, закрыла расстояние между нами и обняла меня так крепко, так отчаянно, словно боялась, что меня снова у неё отнимут. От неё пахло привычными духами и чем-то новым — страхом, который она так тщательно скрывала все эти недели.

— Родная моя... — её шёпот был горячим у моего уха, влажным от слёз. — Моя девочка... Прости меня... прости...

Отец подошёл следом, и его большая, тяжёлая рука, знакомая с детства, легла мне на голову, как тогда, когда я приходила к нему с разбитыми коленками или несданной контрольной. Только сейчас в этом жесте была не строгость, а бесконечная нежность.

— Всё, — он сказал коротко и ясно, и в этом одном слове было столько накопленного напряжения, столько выстраданного облегчения, что у меня самой навернулись предательские слёзы. — Ты дома.

Я стояла, зажатая в объятиях родителей, и позволяла себе просто смотреть. Впитывать эту картину, как самую ценную фотографию, которую хочется хранить в памяти вечно. Их объятия были разными — мамино порывистое и трепетное, папино — сдержанное, но от этого не менее крепкое. И вместе они создавали непробиваемый кокон безопасности.

Мой взгляд скользнул к Лиле. Она стояла рядом с Яриком, откровенно игнорируя его попытки казаться небрежным. Он что-то тихо шептал ей на ухо, и по тому, как уголок её губ дрогнул в сдержанной, чуть надменной улыбке, я поняла — он нашёл к ней подход. Позже она признается, что все эти недели он не отходил от неё ни на шаг, стал её тихой, но нерушимой стеной. Но сейчас она всё ещё была неприступной крепостью, а он — упрямым осаждающим, и, кажется, обоим это безумно нравилось.

У барной стойки, словно вытесанные из гранита, стояли Денис и Пётр — верные друзья Марка. Они о чём-то оживлённо беседовали с самим Марком, одновременно ловко справляясь с упрямой пробкой от шампанского. Их спокойная, уверенная мужская болтовня и низкий, грудной смех наполняли комнату тёплым, гулким фоном, таким привычным и таким желанным.

И Даня. Мой Даня. Он стоял чуть поодаль, прислонившись к дверному косяку, с рукой на сердце — не для драмы, а будто пытаясь унять его бешеный стук. Он смотрел на меня, и на его обычно беспечном, открытом лице читалось такое облегчение, такая безграничная, почти отеческая любовь, что моё собственное сердце сжалось от щемящей нежности. Он поймал мой взгляд, подмигнул и приложил палец к губам, давая понять, что его знаменитые шутки и дурачества подождут. Сейчас был момент тишины. Мой момент.

И я понимала. Понимала всем существом, каждой клеточкой, которая ещё помнила холод амбара и вкус страха. Это и есть оно. То самое, ради чего стоит жить. Не идеальная картинка из глянца, не безмятежная сказка. А вот это — немного тесное, шумное, пахнущее горелым тортом и дорогим шампанским пространство, до краёв наполненное людьми. Людьми, которые тебя любят. Не вопреки, а — со всеми твоими шрамами, твоим сложным характером, твоим непростым прошлым.

Все мои родные. Все, кто стал родным за эти долгие и короткие месяцы. Все были здесь. И всё было хорошо. Не идеально. Но по-настоящему. И это было дороже любого, самого безупречного совершенства.

Я глубоко вздохнула, закрыла глаза на секунду, чувствуя, как мамины руки всё ещё дрожат у меня на спине, а папина ладонь по-прежнему лежит на моей голове, как в далёком детстве. И тихо, так, чтобы слышали только они, прошептала:

— Я дома.

Глава 58

Вероника

Месяц спустя

Биение его сердца отдавалось в моём ухе, как самый спокойный метроном на свете. Лежа на груди Марка, я слушала этот ритм и кончиком пальца чертила бессмысленные, ленивые узоры на его груди. Его правая рука тяжёлой тёплой гирей лежала на моём плече, а левая — вдоль тела. Он спал. Сладко, глубоко, так безмятежно, что казалось, ни одна тень не могла потревожить его сон.

Я немного приподнялась, опершись на локоть, и стала пристально изучать его лицо. Длинные чёрные ресницы изредка подрагивали, а непослушная прядь волос упала на лоб, почти касаясь глаза. Интересно, что ему снится? Видит ли он ещё тот кошмар, который произошел с нами два месяца назад? Надеюсь, что нет. Надеюсь, его сны теперь чисты, как этот утренний свет.

Вернувшись на его грудь, я осмотрела комнату. За этот месяц здесь появилось множество моих вещей, и появлялись они не специально, а как-то естественно и органично. Запасная расчёска на его тумбочке, несколько комплектов одежды в шкафу «на всякий случай», если я останусь ночевать, а наутро нужно будет бежать на пару. Мои баночки в его ванной, моя книга на его прикроватном столике. Эти мелкие следы моего присутствия, казалось, не раздражали его, а, наоборот, умиляли. Он как-то раз признался, что любит приходить домой и чувствовать мой запах, смешанный с его собственным.

Солнечный свет, пробиваясь сквозь серые низкие тучи, упал на кровать, осветив полоску на его лице. Он невольно зажмурился, и его рука инстинктивно крепче прижала меня к себе. Хранить его сон получилось недолго.

— Доброе утро, — прохрипел он, а губы коснулись моей макушки, даже не открывая глаз.

— Доброе утро, — ответила я, прижимаясь к нему сильнее, вдыхая его тёплый, сонный запах.

— Как ты? — спросил он, и в этом простом вопросе было всё: и забота врача, и тревога мужчины, и нежность любящего человека. — Снова проснулась раньше меня? Тебя всё ещё тревожат мысли?

— Нет, просто, кажется, за последний год я переродилась из совы в жаворонка, — ответила я, и он улыбнулся, не открывая глаз, проводя рукой по моим волосам. Его пальцы медленно расчесывали пряди, и от этого по спине бежали мурашки.

— Это я так на тебя влияю, — пробормотал он с лёгкой, самодовольной усмешкой. — Успокаивающе. Как ромашковый чай, только лучше.

— Ромашковый чай не храпит еле слышно, — парировала я, целуя его в подбородок.

— Я не храплю, — он приоткрыл один глаз, в котором играла насмешливая искорка. — Я... создаю фоновые вибрации для улучшения качества сна.

— Ага, конечно, — рассмеялась я, кусая его за плечо. — Особенно вчера ночью твои «вибрации» были просто симфонические.

Он наконец открыл оба глаза, и в них отразилось утреннее небо за окном — серое, зимнее, но бесконечно дорогое.

— Тебе же нравится, — заявил он, переворачиваясь на бок и притягивая меня к себе так, что мы оказались нос к носу. — Признайся.

— Может быть, — сделала я вид, что задумалась, целуя его в нос. — Но только если ты сейчас встанешь и сделаешь мне кофе. С корицей.

— Торгуешься? — он приподнял бровь. — Наглеешь с каждым днём, Благоволина.

— Ты сам виноват, — парировала я. — Избаловал.

Он тяжело вздохнул, с преувеличенной скорбью в глазах, и отстранился, чтобы встать с кровати. Передо мной открылся вид на его спину — сильную, широкую, с рельефом мышц и… с теми самыми шрамами. Несколькими отметинами, уже затянувшимися, но всё ещё заметными. Напоминанием о той ночи, о боли, которую он принял, сражаясь за меня.

Всё веселье мгновенно ушло из меня. Сердце сжалось. Бездумно, повинуясь внезапному порыву, я поднялась с кровати и подошла к нему сзади, пока он потягивался.