Не удивляюсь, что Вы страдаете от многих соотечественников. Ведь и мне приходится страдать от многих из них. Вспоминаю, как Германова приятно улыбалась, пока получала от меня денежное пособие и надеялась получить его больше. Но затем была названа сумма уже такого размера, которая во всяком случае была мне совсем уже не по силам. Было спрошено шесть тысяч ам[ериканских] долларов. Как только выяснилось, что эту сумму получить с меня нельзя, так немедленно все белое стало черным. Трудно было ожидать от талантливой артистки такой вольт-фас. Также некая ее же знакомая Волкова хотела с меня получить ни много ни мало как десять тысяч фунтов на выкуп ее бриллиантов. Как только это оказалось невозможным, сразу все суперлативы сделались обратного свойства. Много таких примеров каждый из нас мог бы привести. Вспоминаю, как покойный Куинджи, когда ему рассказали, что кто-то очень поносит его, задумался и сказал: «Cтранно, а ведь я ему никакого добра не сделал».
Но все это уже осенние листья, а мы будем смотреть на весну, будем смотреть, как многое знаменательное совершается перед нами. Вы говорите, что в истории с Хоршем нечто Вам непонятно. Мы со своей стороны знаем лишь следующее. В день моего отъезда на Д[альний] Восток г-жа Хорш заявила мне, что они готовы работать с нами, но не будут работать с З. и М. Лихтман и Фр[ансис] Грант. Таким образом, предлагалось, чтобы мы предали именно тех самых первых сотрудников, с которыми зачинали в 1921 году Мастер-Институт. Затем в конце февраля 1935 [года] Хорш украл принадлежащие Е. И., мне, М. и З. Лихтман и Ф. Грант пять шер Мастер-Института. Увы, я должен употребить такое сильное выражение, ибо наглое неожиданное присвоение чужой собственности все же останется в этом наименовании. Затем злоумышленнику потребовалось вообще от нас всех избавиться, что он со своей женой и братоубийственной Эстер Лихтман и начали выполнять с июня 1935 года. Словом, произошло именно то, что Вы так правильно охарактеризовали в своем теперешнем письме, а именно невозможность некоторой кооперации. Преступное трио начало всеми силами уничтожать нас везде, куда наша же рекомендация их ввела. Затем тот же злоумышленник сделал клеветнический донос правительству в том, что десять лет тому назад я будто бы не заплатил налога с экспедиционных сумм, при этом он ложно показал экспед[иционные] суммы моим частным доходом. Такой донос от лица, имевшего мою полную доверенность, является верхом вероломства и нарушения доверия — преступный брич оф трест, как назвал это действие Фельпс Стокс — председатель нашего Комитета Защиты. Теперь, как Вы знаете, злоумышленное трио в буквальном смысле выбрасывает на улицу трех названных первоначальных Трэстис, ибо, как Вы знаете, преступное трио подошло уже позднее к начатому нами делу. При этом все делается злоумышленниками так нагло, явно лживо и предательски, что их деяния могут стоять в первом ряду со многими знаменитыми предательствами. Четырнадцать лет они писали нам письма, полные необыкновеннейших суперлативов, а сейчас в желании завладеть домом они делают все белое черным. Но если они хотели владеть кирпичами и стенами, то ведь мы-то никогда и не считали этот дом своим. Что же рассказывать мне Вам всякие подробности, которые Вы и без того слыхали от Зины и Мориса. Очень рад, что Вы так тепло их поминаете. Именно эти прекрасные люди, верные и к Вам душевно расположенные, заслуживают самого преданного отношения. Вы пишете о том, что Хорш выписывал Вас из Парижа. Родной мой, вовсе не он Вас выписывал, а его всякие ручательства, даваемые со скрежетом, как мы теперь видим, очень малого стоят. Хорошо делаете, что не пошли к нему говорить о часовне. Ведь никто из нас не признает действий какого-то самозваного комитета Хоршей. Потому не следует с ними говорить, тем самым как бы признавая их существование. Ведь они доходят до такой наглости, что уверяли, будто я в частном разговоре подарил Хоршу мои и Е. И. шеры. Словом, лгут как на мертвого. Прискорбно, что в культурном учреждении произошли такие криминальные дела, и это обстоятельство обязывает нас всех именно во имя культуры, как в крестовом походе за культуру, искать правду и справедливость. Ведь похищение наших шер в конце февраля Хоршем было состряпано настолько тайно, что обнаружилось лишь недавно на суде. Таким образом, уже похитив шеры, Хорш продолжал писать Е. И. сладкие письма — какое предательство! Ну что же, переживем и это и бодро пойдем вперед. Вот здоровье Е. И. нас очень беспокоит, ибо за последние месяцы она все время болеет, и не далее как сегодня у нея опять сильнейшие боли. Нелегко ее сердцу.
Понимаем, как и Вам нелегко. Отовсюду идут вести о необычайных трудностях. Ступень кончается, чтобы началась новая. С каждой почтой приходят к нам письма из разных стран с горячими выражениями единодушия и верного сотрудничества. Вот и сейчас вместе с Вашим письмом мы читали и трогательнейшее письмо Ведринской — хорошая душа. Всегда мы шли по добрым знакам. Так же пойдем и теперь. Всякие Васьки Ивановы своими поношениями лишь куют новых друзей — неожиданных и ценных. Никакие клеветнические доносы не могут истребить культурную ценность. Припомним биографии русских писателей. Припомним, что даже Пушкин и Лермонтов не только были оплеваны, но убиты. И тем не менее все ими сотворенное живет светло.
Видаете ли Вы Завадских и добрую Ниночку? Был бы рад получить от них весточку и очень оценил их телеграмму. Видаете ли Григорьева? Еще недавно мне пришлось очень хорошо поминать его. У меня лежат его прекрасные письма, и еще со времен Питера я предсказывал ему ту славную будущность, которая и осуществилась.
Книгу «Купава»[424] мы не получили. Это очень редкий случай, ибо не можем пожаловаться на потерю писем или посылок. Между тем все написанное и сказанное Вами нам дорого. Вы, может быть, уже слышали любопытную историю, происшедшую с моим «Свящ[енным] Доз[ором]», который был запрещен харбинской цензурой. В апреле мы опять получили из Харбина подтверждение о том, что книга не пропущена, а в то же самое время эта книга в том же издании уже продавалась в Париже, Риге и других местах Европы. Вот какие энигмы происходят — в чем дело, так и не знаем. Видимо, и книги вырываются из харбинских узилищ и летают по воздуху. У Зины был полный манускрипт этой книги — давала ли она Вам его читать?
Итак, во имя Крестового Похода за Культуру преоборем всякие темные нападения. Это все эпизоды, а смысл-то в служении Преподобному Воеводе и Игумену Русскому. Радуемся каждой Вашей вести и шлем Вам наши лучшие мысли.
Духом с Вами,
Р[ерих]
120
Н. К. Рерих — Ф. Грант*
9 июля 1936 г. [Наггар, Кулу, Пенджаб, Британская Индия]
Моя дорогая Франсис!
Из нашей телеграммы, которую мы выслали в ответ на Вашу, Вы уже знаете о наших идеях относительно выставки. Кто знает, возможно, Кларк из «Гранд Сентрал»[425] окажется весьма дружественным сотрудником в этом деле, которое даст возможность снова сблизиться с художниками и выказать им полное дружелюбие. Как бы то ни было, каждое такое движение показывает жизненность и доказывает тем, кто намерен все уничтожить, что их ожидания тщетны. Не останавливать деятельность и проявлять жизнестойкость — лучшее оружие против темных нападений.
Этой же почтой мы высылаем список материалов, которые мы приготовили для Бостонской выставки. Если у нас появится еще какой-то материал, мы, конечно, пришлем и его. Мы не знаем, к какому числу должен быть собран материал, и поэтому начинаем заблаговременно, чтобы Вам было легче объединить его с тем, что есть у Вас в Нью-Йорке. Основной материал, конечно, у Вас, Мориса и Зины. Если Вы посчитаете, что было бы желательно представить в Бостонскую библиотеку отдельные оттиски моих статей, тогда, пожалуйста, сделайте это от моего имени. Фотографии можно показать Клайд, а после выставки лучше бы вернуть их нам сюда, но, возможно, эта выставка будет способствовать проведению выставок в других городах (например, в Тулсе), и тогда Вы можете держать фотографии столько, сколько нужно. Каун в Беркли, Джейкобсон в Оклахоме и, возможно, Университет в Альбукерке или где-то в Филадельфии могут также пожелать провести такую выставку, поэтому мы посылаем материал, который уже заблаговременно подготовлен.
