Это также подтверждается заверенной копией, которую прилагаем. Я желаю заявить еще раз, что упомянутые суммы представляют собой экспедиционные суммы за первые годы экспедиции и ее подготовку. Экспедиция уже была утверждена летом 1922 года на Монхигане, где присутствовали все семь членов Правления.

Для каких формальностей эти временные расписки требовались г-ну Хоршу, я не знаю, так как он мне никогда об этом не говорил. Все они были привезены мне для подписания в один день, 7 декабря 1924 года (перед моим отъездом 10 декабря 1924 года после непродолжительного пребывания в Нью-Йорке), и, очевидно, формальности были закончены в тот же самый день, потому что на следующий день, 8 декабря 1924 года, г-н Хорш выдал мне документ об их полной ликвидации, утверждая, что он уже уничтожил все расписки. Не следует забывать, что он имел мое полнейшее доверие, владел моей генеральной доверенностью, и его злоупотребление доверием делает его действия еще более предательскими. Трудно поверить, как человек, который давал средства инкорпорированным учреждениям, получал общественное признание и благодарность как жертвователь, после двенадцати лет может затребовать эти же самые суммы лично от меня. По счастью, в то время на Монхигане и в Нью-Йорке присутствовали г-н и г-жа Лихтман и мисс Грант, и они прекрасно осведомлены о том, что расписки были полностью ликвидированы.

Вы уже знаете, что экспедиция, которая продолжалась с 1923 года по июнь 1929 года, была организована Американскими Учреждениями, то есть Мастер-Институтом Объединенных Искусств, Музеем Рериха и Международным Центром Искусств «Корона Мунди», и этот факт был зафиксирован многократными заявлениями под присягой и свидетельствами, подписанными самим г-ном Хоршем и другими членами Правления.

Постоянно находясь в экспедициях и не имея возможности ежеминутно следить за деталями исполнения, полностью доверяя г-ну Хоршу, я, естественно, в то время не имел повода усомниться в его действиях. На протяжении моей более чем сорокалетней общественной культурной деятельности, многие годы возглавляя несколько крупных образовательных учреждений в России, я всегда придерживался принципа, что без доверия среди сотрудников ничего не достичь, и успех этих учреждений под моим руководством подтверждает созидательность принципа доверия.

В связи с этим мы надеемся, что Вы, имея все доказательства о злоупотреблении доверием со стороны г-на Хорша, добьетесь успеха в отстаивании справедливости.

Искренне Ваш.

Приложение: заверенная копия моей телеграммы от сегодняшнего дня.

211

Н. К. Рерих — З. Г. Лихтман*

18 ноября 1936 г. Наггар

Дорогая г-жа Лихтман!

С огромным интересом я ознакомился с Вашими двумя отчетами № 207 и 208 о работе Мастер-Института и программой на текущий сезон. Поистине, надо считать большим достижением то, что, несмотря на такие неслыханные трудности, Вам удалось организовать деятельность этого сезона. Из Вашего сообщения я вижу, что Образовательный Комитет помогает Вам в этом трудном деле, и я прошу Вас передать всем членам Комитета нашу сердечную благодарность и надежду, что они будут так же энергично поддерживать дело в будущем. Пожалуйста, также поблагодарите от моего имени преподавателей за их горячее сотрудничество и передайте им пожелания успеха. Буду счастлив услышать о Ваших планах на будущее и о продвижении этого сезона.

С сердечными пожеланиями.

Искренне Ваш,

Президент-основатель и член Правления Мастер-Института Объединенных Искусств

212

Н. К. Рерих — Е. Ф. Писаревой

19 ноября 1938 г. Naggar, Kulu, Punjab, Br[itish] India

ДОВЕРИТЕЛЬНАЯ КОПИЯ

Дорогая и доброжелательная Елена Федоровна,

Сердечное Вам спасибо за Ваше письмо от 25 октября с приложением фото. Всегда лучше иметь изображение друга — это еще более укрепляет мысленные сношения. Спасибо Вам также за все Ваши добрые слова о моем искусстве и за сведения об «Алконосте»^[586] и парижском доброжелательстве. Действительно, было бы чудовищно, если доброжелательство с одной стороны встречало бы преднамеренную несправедливость с другой.

Теперь хочу очень доверительно и сердечно побеседовать с Вами уже не о наветах, а о фактах, лежащих передо мною. И до нашей переписки с Вами я всегда соединял имя Ваше с понятием доброжелательства, а теперь с каждым Вашим письмом я лишь укрепляюсь в этом убеждении. Вот и хочу спросить Вас, как друга доброжелательного и справедливого, разъяснить мне некоторые факты, которые так не умещаются в моем представлении о духовных вопросах. Хочется мне спросить Вас о недавнем сравнительно постановлении Женевского Совета. Не буду приводить его полностью, но лишь процитирую некоторые выражения, требующие разъяснения. «Совет постановил точно формулировать свое отношение к Р[ериху]. ‹…› Критически относиться к Р[ериху]…, к его книге „А[гни] Й[ога]“… У Р[ериха] они слишком переполнены психизмом… Эти методы приемлемы в Монголии и Тибете, но не для арийской расы. У нас принят метод чисто духовный…. В заключительном слове А. К. сказала: „…не можем согласиться с его учением… Книги его носят странный отпечаток. Некоторые из них не подписаны… Эти методы могут быть подходящи для четвертой расы, но совершенно не подходят для пятой. Поэтому для нас они неприемлемы“».

Дорогая Елена Федоровна, согласитесь сами, что я имею полное право просить разъяснения указанных, в лучшем случае непонятных выражений. Так как и Вы знакомы с этим постановлением, то, наверное, можете мне разъяснить, какие именно мои книги не подписаны. Почему мои книги носят странный отпечаток? Почему книга «А[гни] Й[ога]» считается моей книгой? Где именно я рекомендую психизм (против которого я неоднократно выражаюсь)? При чем тут четвертая раса, и почему мы не принадлежим к пятой? Кроме этих недоуменных вопросов, позволю себе спросить, почему постановление восстает против валерьяна и мускуса, употребляемых, как Вам известно, всею пятою расою? Думается, что употребление патентованных аспирина или фенацетина безмерно хуже. Упомянутые пункты постановления Совета невольно наводят на мысль, что лица, заседавшие в этом Совете, попросту говоря, моих книг вообще не читали и вместо основательного ознакомления предпочитают питаться какими-то необоснованными и, чего Боже сохрани, злонамеренными наветами. Иначе как же Вы объясните хотя бы утверждение о том, что некоторые мои книги не подписаны? Ведь, наверное, Вы были так добры и в свое время сообщили А. А. К., что ни анонимных, ни псевдонимных книг или статей у меня нет. За этим обстоятельством я слежу настолько бдительно, что еще недавно, когда один иностранный журнал вместо подписи под одной моей статьей поставил одну букву Р., я сейчас же указал на это, чтобы не уклониться от принципа. Наверное, Вы согласитесь со мною, что приведенное постановление во всяком случае недружелюбно и вредительно, ибо, разосланное по разным странам, оно лишь разносит ложные сведения. Не понимаю, почему Вы можете действовать так доброжелательно и стремясь к правде, а в то же время некто, вопреки Вашим добрым намерениям, все же будет упорствовать и принимать участие в неправдивых постановлениях. Если Вы не знаете, какие именно мои книги не подписаны, то очень прошу Вас осведомиться, что именно под этим наветом имеется в виду. Однажды уже давно мне пришлось слышать злую сказку о том, что я будто бы заказываю мои картины известным художникам. Согласитесь сами, что постановление о неподписанных книгах, увы, равносильно этой злой сказке. Сказка была измышлена человеком, действовавшим по зависти, спрашивается, какому же чувству приписать измышление об анонимных книгах? Чрезвычайно прискорбно, что в нашей такой доброжелательной обоюдной переписке приходится просить о таких разъяснениях. Но Вы, наверное, будете одинакового со мной образа мысли в том, что я имею право восстанавливать истину.