– Ну и пускай себе караулят.

– Разве что Коза… – почесался Артамошка.

– Конечно, Коза! – подхватил уверенно Кот, будто зная, в чем дело.

– А даст ли Коза холодненьку водицу? – усумнился Епифашка.

– За водицей дело не станет, Гагана обещала! – сказал Артамошка.

Слово за слово, всю подноготную Кот и выведал.

Насулили Коту Артамошка с Епифашкой золотые горы, пошли Кота проводить, да на другую дорогу и вывели: не к подземелью, а нарочно опять к Зайкиной башенке.

Вот они какие, полосатые!

Уж и плутал Кот, плутал, только на осьмую ночь пришёл Кот к подземелью.

Все, как водится, вышли двенадцать чёрных разбойников, сказали разбойники заклинание и скрылись.

– Чучело-чумичело-гороховая-куличина, подай челнок, заметай шесток! – сказал Кот по-разбойничьи и вошёл в подземелье.

Вошёл Кот в подземелье да хвост поджал.

Неласково встретили Кота двенадцать чёрных разбойников.

– Иди, Котофей, – сказали разбойники, – отправляйся, Котофеич, подобру-поздорову домой, пока цел, нет у нас тут для тебя никакой корысти.

– А Зайка? – замяукал Кот.

– Зайка! – заартачились^[13] разбойники: – Не отдадим мы тебе Зайку никогда! Зайка у нас рыбкой плавает, и мы на ней все женимся: такая она беленькая, беляночка.

– Ну, вы меня хоть чаем угостите, а я вам сказку скажу, – будто сдался Кот.

Согласились разбойники, велели самовар подать, а сами расселись вкруг Кота, рты разинули.

Кот пил вприкуску, передыхал, сказывал.

Рассказывал Кот длинную-длинную сказку о каких-то китайских яблочках и о купце китайском, запутанную сказку без конца, без начала.

Разбойники слушали, слушали Кота и заснули. А как заснули разбойники, опрокинул Кот чашку на блюдечко, да и пошёл по банкам ходить, искать Зайку.

– Кис-кис! – тихонько покликала Зайка.

Котофей Котофеич и догадался, выловил Зайку лапкой, обернул в платочек да себе в карман и сунул.

А разбойники дрыхнут, ничего не видят, ничего не слышат.

Тут загрёб Котофей Котофеич в охапку чёрную шкатулку, сказал заклинание да поминай как звали.

– Э-эх! – укорял дорогой Котофей свою Зайку-рыбку.

– Да я, Котофей Котофеич, только одну хотела рыбку поймать, самую маленькую.

– Ну и стала рыбкой, прости господи! – чихал Кот, не унимался.

Зайка едва дух переводила, так прытко стремился Кот в башенку.

И только когда сестричка-звёздочка с ёлки на Кота глянула, сел Кот посидеть немножечко.

Вынул Котофей Котофеич платочек из кармашка, развернул платочек, покликал Козу рогатую.

Прибежала Коза рогатая, дала Зайке-рыбке холодненькой водицы. И превратилась Зайка-рыбка в настоящую беленькую Зайку.

– Опасность, друзья мои, миновала: разбойники ошалели от гнева, пустили погоню… да не в ту сторону.

– Ну, спасибо тебе, Коза рогатая, – благодарил Кот, – заходи когда к нам Зайку пободать.

– Хорошо, зайду когда-нибудь, – отвечала Коза, – да лучше вот что, я вас сейчас до дому провожу…

Так втроём и отправились: кот Котофей, Зайка да Коза рогатая.

Много было страху и опаски: и с дороги сбивались, и погоня чуялась, и топали шаги Буробы.

Артамошка с Епифашкой попали впросак и в отместку Коту свои козни строили.

12

Радость необычайная, радость невыразимая! Достигли путники башенки!

Пошёл в башенке дым коромыслом.

Снова пляс, снова смех, снова песни.

Прибежали Белки-мохнатки, притащили кулёк калёных орехов, вылез из отдушника Чучело-чумичело, прискакала и Лягушка-квакушка о двух задних лапах, выполз Червячок Из ямки, явился и сам Волчий Хвост, улыбался Хвост поджаро, болтался.

А гадкий Зародыш сел на корточки в угол, ударил в ладошки, – и начались хороводы.

Водили хоровод за хороводом, из сил выбились.

А Коза всех перебодала, да и опять в лес за кленовым листочком, только Козу и видели. А Чучела-чумичела чуть было Котофей Котофеич не съел: такая у Чучела соблазнительная мышиная мордочка выросла!

– Э-эх, кум, – пенял Коту Чучело, – не говорил ли я тебе, что ты меня съесть захочешь?!

Кот извинялся.

Кучерище сидел в окне, ел игрушки, головой поматывал. То-то веселье, то-то потеха!

Насилу Зайку спать в кроватку уложили, – так разрезвилась, из рук вон.

И три дня пировали в Зайкиной башне.

На четвёртый день утром приступил старый кот Котофей Котофеич к Зайке, тронул Зайку лапкой, сказал Зайке:

– Отпусти меня. Зайка, отпусти, беленькая, из башенки по свету погулять, выходил я тебя, Зайку, вынянчил, пора и на волю мне.

Утёрла Зайка слёзки себе пальчиком, погладила по шёрстке Котофея Котофеича и говорит:

– Как же я без тебя жить буду, Котофей Котофеич, меня Буроба съест.

– Не съест. Зайка, не съест, беленькая, где ей, ну а придёт старая, ты только покличь, и я вернусь в башенку.

Поцеловала Зайка Кота в мордочку, вытащила из новой сумочки любимый свой бисерный кошелёчек с павлином, подарила его на память Котофею Котофеичу.

– Голубушка беленькая. Зайка моя! – прослезился растроганный Кот.

Так и покинул Котофей Котофеич Зайкину башенку, пошёл с палочкой по свету гулять.

И осталась Зайка одна в башенке, надела себе Зайка золото на пальчики, взяла у Зародыша афту^[14] – такую краску, размазала афту на дощечку и стала свой собственный портрет писать.

Придёт старый Кот, вернётся Котофей в башенку, Зайка ему портрет и отдаст.

– Афта-афта! – гавкал в трубе собачонкой Васютка, сынишка Кучерищев, стерёг башенку.

Петушок – Золотой гребешок на заре по заре, распевал петушиные голосистые песни.

И играло солнце над башенкой так весело, весеннее.

Павел Петрович Бажов

(1879–1950)

Огневушка-Поскакушка

Сидели раз старатели круг огонька в лесу. Четверо больших, а пятый парнишечко. Лет так восьми. Не больше. Федюнькой его звали.

Давно всем спать пора, да разговор занятный пришёлся. В артелке, видишь, один старик был. Дедко Ефим. С молодых годов он из земли золотую крупку выбирал. Мало ли каких случаев у него бывало. Он и рассказывал, а старатели слушали.

Отец уж сколько раз говорил Федюньке:

– Ложился бы ты, Тюньша, спать!

Парнишечку охота послушать:

– Погоди, тятенька! Я маленечко ещё посижу.

Ну вот… кончил дедко Ефим рассказ. На месте костерка одни угольки остались, а старатели всё сидят да на эти угольки глядят.

Вдруг из самой серединки вынырнула девчоночка махонькая. Вроде куклёнки, а живая. Волосёнки рыженькие, сарафанчик голубенький и в руке платочек, тоже сголуба.

Поглядела девчонка весёлыми глазками, блеснула зубёнками, подбоченилась, платочком махнула и пошла плясать. И так у ней легко да ловко выходит, что и сказать нельзя. У старателей дух захватило. Глядят – не наглядятся, а сами молчат, будто задумались.

Девчонка сперва по уголькам круги давала, потом, – видно, ей тесно стало, – пошире пошла. Старатели отодвигаются, дорогу дают, а девчонка как круг пройдёт, так и подрастёт маленько. Старатели дальше отодвинутся. Она ещё круг даст и опять подрастёт. Когда вовсе далеко отодвинулись, девчонка по промежуткам в охват людей пошла, – с петлями у ней круги стали. Потом и вовсе за людей вышла и опять ровненько закружилась, а сама уже ростом с Федюньку. У большой сосны остановилась, топнула ножкой, зубёнками блеснула, платочком махнула, как свистнула:

– Фи-ть-ть! й-ю-ю-у…

Тут филин заухал, захохотал, и никакой девчонки не стало.

Кабы одни большие сидели, так, может, ничего бы дальше и не случилось. Каждый, видишь, подумал:

«Вон до чего на огонь загляделся! В глазах зарябило… Неведомо что померещится с устатку-то!»

Один Федюнька этого не подумал и спрашивает у отца:

– Тятя, это кто?

Отец отвечает:

– Филин. Кому больше-то? Неуж не слыхал, как он ухает?