И случилось с Барабаньей Шкуркой то же, что и с беленькой Зайкой.
Пришла Шкурка в полночь к подземелью, влезла на дерево. Вышли из подземелья двенадцать чёрных разбойников, постояли разбойники, позевали на месяц, сказали заклинание и пропали.
– Чучело-чумичело-гороховая-куличина, подай челнок, заметай шесток! – повторила Барабанья Шкурка разбойничьи слова.
Дверь раскрылась, и Шкурка вошла в подземелье.
Обошла Шкурка весь хрустальный зал, всё переглядела и всё перетрогала, забрала с семивинтового стола чёрную шкатулку да к двери.
А дверь не раскрывается.
И барабанила Шкурка, колотила в дверь из всей мочи.
А дверь не раскрывается.
Забыла Шкурка впопыхах разбойничье заклинание.
А разбойники встали с своего места, окружили Шкурку да всю её и измяли.
И превратилась Барабанья Шкурка в кожу, а из кожи сапогов да башмаков понаделали, и пошла Шкурка по мостовым шмыгать да ноги натирать, – пропала Шкурка пропадом.
8
Именины Зайки совпали с известием, – мухи рассказывали, что Барабанья Шкурка в кожу превратилась.
Бегал Котофей Котофеич в домик к Шкурке, но ни единой души не нашёл в домике: Артамошка с Епифашкой в лес улизнули и там свили гнездо себе, живут-поживают, творят пакости да народ смущают.
Три дня праздновали в башенке именины, и пир горой шёл.
На третий день, когда Кучерище объелся игрушками, а Чучело-чумичело голову потерял, прокралась незаметно в башенку старуха Буроба да за суматохой всё добро и поклала себе в мешок.
И лишилась Зайка серебряного золота, и чёрной шкатулки, и бисерных кошельков.
Только наутро хватились, – туда-сюда, да, видно, уж чему быть, того не миновать.
Ну хоть бы тебе что, словно в воду кануло!
Мрачный ходил Котофей Котофеич, завязывал ножку у стола[11] и снова и снова принимался пропажу искать.
– Не завалилось ли куда! – мурлыкал Кот.
И с отчаяния Кот обмирал на минуту и опять ходил мрачный.
Ночью покликал Котофей Котофеич Чучела-чумичела. Чучело долго не отзывался.
– Трудно тебе, кум, без головы-то? – соболезновал Кот.
– Страсть трудно, не приведи бог.
– А я тебе, кум, мышиной мази принёс, ты себе помажь шею, оно и пройдёт.
– Мажусь, не помогает.
– А у нас, кум, несчастье.
– Слышал.
– Подумай, кум, выручи.
– Ладно.
Отошёл Кот от тёплого отдушника, обошёл вдоль и поперёк всю башенку, потрогал засовы – крепко ли держатся, – успокоился и замурлыкал.
В окне сидел Кучерище, давился, – больше не ел игрушек.
Покатывался со смеху гадкий Зародыш, катался в фонарике.
И шалил огонёк: то вспыхнет, то не видать.
А по лестнице шлёпала-топала старуха Буроба с огромным мешком за плечами, шарила в потёмках Буроба, метила в башенку, подымалась на пальчики, подступала тихонько к двери, отмыкала волшебным ключом тяжёлый засов, приотворяла дверь…
– Кис-кис! – плакала Зайка от страха.
Которые дети любят поплакать, Буроба в мешок собирает.
9
Много ломал голову Котофей Котофеич с Чучелом-чумичелом: жалко им было беленькую Зайку, не было у Зайки ни кошельков бисерных, ни зайца жареного, ни козы палёной, ни «пупков Кощея», и личико у Зайки стало такое грустненькое, глазки заплаканы.
И порешили Котофей с Чучелом: опять идти Зайке к подземелью и проделать всё, что в первый раз делала, и тогда всё пойдёт как по маслу – будет и чёрная шкатулка, будут бисерные кошельки, будет и золото не простое, а серебряное.
– Только смотри. Зайка, будь осмотрительна! – напутствовал Кот свою Зайку. Не тут-то было.
Шагу не сделала Зайка, попала в беду.
Ну, заглянула Зайка в окошко к Яге, ну и хорошо, идти бы ей себе дальше, нет, не утерпела. Захотелось ей поближе посмотреть. Отворила Зайка дверку да шасть в избушку. И это бы ничего, с полбеды, а то возьми да и ущипни Ягу за ушко. Яга проснулась. Яга осерчала, села Яга в ступу да за беленькой Зайкой мигом в погоню.
Боже ты мой, чего только не натерпелась бедняжка! И с дороги-то Зайка сбилась, и сумочку Зайка потеряла, и наголодалась, и продрогла вся. Спасибо, Коза рогатая на пути попалась, а то хоть ложись да помирай, вот как! Шла Коза бодать, приметила под кустиком Зайку, накормила Зайку молочком, взяла к себе на закорки да на дорогу и вынесла.
Вот она какая, Коза рогатая!
Шла Зайка, шла, пришла к подземелью, влезла на дерево. Вышли двенадцать чёрных разбойников, сердитые-пресердитые, сказали заклинание и скрылись.
– Чучело-чумичело-гороховая-куличина, подай челнок, заметай шесток! – сказала Зайка по-разбойничьи.
И когда растворилась дверь и Зайка попала в подземелье, захлопала Зайка в ладошки от радости: всё как стояло на своем месте, так и осталось стоять, – и семивинтовой стол, и чёрная шкатулка, и банки с золотыми рыбками.
Узнала Зайку Мышка-хвостатка, бросилась к Зайке с золотым ключиком. Взяла Зайка у Мышки ключик, и захотелось ей наперёд рыбку поймать, только одну, самую маленькую. А как поймала Зайка рыбку – Буроба тут как тут.
– А, – говорит, – попалась!
Тут Зайка сложила ручки крестиком да бултых в банку прямо к рыбкам.
И рыбкой, не Зайкой, поплыла.
10
Двенадцать родилось молодых месяцев, и один за другим двенадцать ясных они рождались слева. С левой стороны показывались месяцы рогатые старому коту Котофею Котофеичу. И Кот вздыхал тяжко.
Недоброе предвещали месяцы: не было Зайки, не возвращалась Зайка беленькая к себе в башенку.
И бросили Белки калёные орешки грызть, помчались в лес разыскивать Зайку, но и Белок не было, не возвращались Мохнатки в башенку.
И сидела в Зайкиной кроватке Лягушка-квакушка под Зайкиной думкой, квакала.
– Кис-кис! – кто-то кликал, как Зайка, в долгие ночи.
– Чучело-чумичело-гороховая-куличина, выручи! – мяукал жалобно Котофей Котофеич, не отставая от Чучела.
Но Чучело, измазанный мышиной мазью, без головы ничего не мог выдумать.
– У меня, кум, что-то вроде мышиной головы пробивается, и я боюсь, ты меня поймаешь и съешь.
– Да не съем, – клялся Кот, – провалиться мне на месте, не съем тебя, только выручи!
– Ладно.
Неладно было в башенке, пусто: ни стрекотни, ни говора, ни смеха.
Только Васютка, сынишка Кучерищев, свистел в трубе, пересвистывал визгливо.
И ночь приходила, приникала к окну тёмными лохмами, застила свет, а Котофей Котофеич всё сидел у окна, пригорюнившись, не спускал глаз, глядел на дорогу.
В окне сидел Кучерище.
Привязался Кот к Кучерищу, а Кучерище – к Коту.
Оба в оба глядели.
– Надоумь меня, Демьяныч! – мяукал Кот.
Кучерище ощеривался:
– Дай сроку, Котофеич, всё устроится.
И молча выползал Червячок из ямки. Рос Червячок, распухал, надувался, превращался в огромного страшного червя, потом опадал, становился маленьким и червячком уползал к себе в ямку.
– Кис-кис! – кто-то кликал, как Зайка, из ночи и грустно и жалостно.
Огонёчек в фонарике таял.
11
Ранним-рано, ещё Петушок – Золотой гребешок не примаслил головки, вышел Котофей Котофеич из башенки выручать свою Зайку.
Всю дорогу по наущению Кучерища Демьяныча и Чучела-чумичела шёл Кот степенно, заводил умные речи. Никого не обошёл он, со всяким хлеб-соль кушал. Встретились Коту по дороге два Козла-барана[12], ударялись Козлы-бараны друг о друга стычными лбами. Кот и Козлов не забыл, помяукал бодатым. Переночевал он ночь у Бабы-Яги, с Ягой крысьи хвостики ели. Посидел часок-другой у Артамошки с Епифашкой, осмотрел их гнездо, похитрил чуточку.
– Зайка теперь рыбкой плавает, доловилась! – ехидничали полосатые.
– А я её съем! – подзадорил Кот.
– Ан не съешь!
– Ан съем, и очень просто съем!
– Да как же ты её съешь? Разбойники её караулят!
