Слёзы застлали глаза девушки; её милая белокурая головка опять понурилась. Как железными тисками сжалось сердце у Любивого. «Бедная ты, бедная!» – вырвалось у него прямо из души. Невыразимо стало жаль ему одинокую, брошенную девушку… Сошёл он с тропинки, сел рядом с девушкой и стал утешать её. Чем более смотрел он на неё, тем она казалась ему лучше, милее.

– Не плачь! – говорил он ей с участием. – Осуши слёзы, посмотри веселее на белый свет, улыбнись приветно! Раны всякие залечиваются, время исцеляет и великое горе… Не плачь! Ну, не плачь же!

Так он говорил нежно, ласково…

– Ты – добрый человек! – промолвила девушка. – Не гони же меня от себя, я всюду пойду с тобою! Станем делить и радость и горе, станем вместе бороться с силой лесной… Согласен?

Любивый взял крепко девушку за руку, наклонился и поцеловал её.

– О да! Согласен! – в восторге шептал он, позабыв слова старухи о том, что не мечом, а тонким голосом снимут с него голову. – Теперь, – говорил он, – мы пойдём с тобой рука об руку через этот тёмный лес смело, бодро, весело. Теперь мы не будем унывать.

Как в чаду похмелья, закружилась голова у доброго молодца. Прошло ни много ни мало времени, очнулся он. Девушки-друга, верного спутника, как не бывало! А Любивый, вместо неё, обнимал серый, мшистый пень старой берёзы… Тут он догадался, что сердце ввело его в обман, что его верная спутница была лишь одно лживое видение… Вокруг него, как тёмные тени, толпились высокие деревья, грозно, зловеще помахивая над ним ветвями, словно желая промолвить: «Теперь ты наш – и навсегда!» Они со всех сторон протягивали над ним, как над своею жертвой, толстые, сучковатые ветви, как длинные, цепкие руки, словно собирались схватить его и удержать. И удержали… Куда он ни шёл, от деревьев не мог уйти, не мог убежать от их ветвей, тянувшихся за ним. Они его ловили на каждом шагу, цеплялись за его одежду, хватали за руки, за плечи и страшным явственным шёпотом говорили: «Стой! не уйдёшь!..» И в то же время густая, ползучая трава ему ноги опутывала, и он напрасно бился в ней, как в зелёных сетях, украшенных цветами.

Сгинул Любивый…

* * *

Ждала-пождала нищая братия своего удалого молодца, не дождалась; догадалась, что, видно, напрасно пропадают силы богатырские в том проклятом лесу.

– Кто ни пойдёт, никто не возвращается… Что за чудо! – рассуждали люди. – То ли не силён был у нас Трусивый, то ли не смел был Любивый! Какого же ещё надо!

– Не на таковских, видно, мы попадаем! – молвил один оборванный мудрец. – Давайте-ка бросим жребий! Это будет вернее.

Сказано – сделано.

Созвали всех людей оборванных, холодных и голодных, бросили жребий. Упал жребий на Ваню – мальчугана по десятому году. Все диву дались, но никто не прекословил… Ванина мать слезами обливалась, но не удерживала своё детище, пустила его на все четыре стороны ради мирского дела. Плача, она говорила:

– Ступай, Ваня! Послужи миру верой и правдой! Не для того я тебя на свет родила, чтобы тебе на печке лежать… Иди, потрудись!

Плачет, а сама сына в путь снаряжает. Целует, милует, а сама отталкивает: Иди! Уходи!..

Сколько палок Ване ни давали, все ему оказывались не под силу. Сорвал Ваня голубой цветочек в поле и отправился в путь.

– Прости, дитятко! – стонала мать. – Ты, может быть, проведаешь о нашем кладе, да меня-то в живых не застанешь, ко мне на могилу придёшь…

А Ваня идёт – ушёл. Вошёл он в лес и прямо – к избушке: стук-стук!

– Коли есть душа живая, откликнись! – вскричал Ваня.

Выглянуло в оконце сморщенное старушечье лицо.

– Как тут у вас пройти к баушке, что живёт на свете триста лет и три года? – храбро спросил её Ваня-Юныш.

– Где же тебе дойти туда! – прошамкала старуха. – Путь дальний и опасный… Страшилища окружат тебя… А сойдёшь с тропинки – и пропал: ни к баушке не дойдёшь, ни домой не возвратишься! Пропадёшь, как червь…

– Не стращай! Дорогу-то только укажи… – проговорил Ваня.

Старуха молча указала на заросшую тропу. Ваня сказал «спасибо» и пошёл.

Напали на него страшилища ужасные, завыли, закружились кругом него, не дают прохода, визжат, скалят зубы, словно съесть хотят. Ваня нахмурил брови, махнул цветочком и смело двинулся вперёд. Страшилища мигом исчезли, гробовое безмолвие воцарилось в лесу… Прошёл Ваня-Юныш ни много ни мало и видит: в стороне, неподалеку от дороги, стоит избушка, у избушки на завалинке старушка сидит, пряжу прядёт и не столько прядёт, сколько нитки рвёт. Увидала она Ваню и зовёт к себе.

– Куда ты один идёшь, Ваня? – ласково говорила старушка. – Ступай-ка лучше ко мне, будешь ты у меня за сына любимого… Я тебя накормлю, напою и одену, и обую. Жить тебе будет привольно. И мне-то веселее… Видишь: я – одна-одинёхонька в этой лесной глуши. Иди, голубчик!.. Дорогой-то ещё, пожалуй, тебя обидят. Мало ли что может случиться! Змея ужалит, волк закусит, разбойники могут напасть… Жаль мне тебя, малого!

Уговаривала, уговаривала старушка – напрасно. Напрасно жалостливо покачивала она головой: не могла она сманить Ваню… Он всё своё твердит: «Нет! мне к баушке нужно»… – и ушёл.

Идёт Ваня – то песенку запоёт, то вспомнит о матери, о своей братии нищей и думает: как ужо он обрадует их, когда из леса возвратится здоров и невредим, принесёт ответ от старой бабушки, – и вдруг он, Ваня-Юныш, откроет большим и умным людям заветную тайну… Смотрит Ваня: сидит под деревьями молодица, такая красивая, такая добрая с виду, и на коленях у неё разложены всякие сласти: конфеты, печенья, пряники заморские, орехи и всякая всячина. Молодица подзывает к себе Ваню и ласково-приветливо улыбается.

– Иди сюда! Отдохни! Гостинцев дам! – говорит она, протягивая ему кисть сочного винограда. – Ведь ты устал, бедняга! Пить-есть тебе хочется… Вот булка сдобная, вот пирог! Кушай на здоровье, сколько хочешь, досыта…

Правда, Ваня устал и пить и есть ему хочется до смерти, пристально смотрит он на пирог и на лакомства. Пересохло во рту… Хоть бы одну ягодку в рот положить! Всё же полегче бы стало…

– Нельзя мне с тропинки сворачивать! – говорит он, невольно оглядываясь на ласковую молодицу.

А та манит его к себе, показывает ему гостинцы один другого лучше… Ваня ушёл.

Порой Ване грустно становилось, брало его раздумье о том, что он, пожалуй, заблудится в этом тёмном, дремучем лесу, не видать ему своей братии нищей, не застать ему матери в живых. Вдруг Ваня слышит вблизи весёлые крики, смех и хохот. Смотрит: на лужайке дети играют – бегают, ловят друг друга, обручи катают, мячи перебрасывают, прячутся за кустами, аукаются. Весело детям, зовут они Ваню играть, показывают ему игрушки. И что же это за игрушки! Таких игрушек Ване и во сне не снилось… Большие нарядные куклы-барышни «на пружинах» сами по лугу ходят, раскланиваются, головками кивают. Ручки у них лайковые, головки фарфоровые, розовые щёки, блестящие, но безжизненные глаза, – словом, как настоящие, живые барышни. И тут же игрушечные лошади, собачки, барашки, колясочки. Целые города выстроены. По луже корабли плавают, а на берегу лужи крепость выстроена, и перед крепостью картонный генерал потешно командует картонными солдатиками… Остановился Ваня, глаза у него разбежались. Очень захотелось ему посмотреть вблизи на эти игрушки, но вспомнил о братьях и, махнув цветочком, пошёл далее.

Идёт Ваня, но песенок уже не поёт, шибко закручинился. Дремота нападает на него, жажда томит его нестерпимо, голод мучит, усталость одолевает… Вдруг встречается ему старик. Длинная седая борода у старика спускается за пояс; чёрная змея у него на плечах извивается. Старик опирается на костыль и всё смотрит в далёкое небо своими тусклыми очами.

– Как мне пройти, старичок, к баушке, что посреди леса живёт? – спросил его Ваня.

– Дойдёшь ты скоро до такого места, где три тропинки в разные стороны расходятся… – ответил старец, смотря на небо и поглаживая свою серебристую бороду, между тем как змея у него на плече ворочалась и шипела. – Одна тропинка идёт прямо, другая – вправо, третья – влево. Ты иди прямо! Выйдешь ты на полянку и увидишь на той полянке избушку с красным оконцем… В ней-то баушка и живёт.