Но едва только успела сказать это Сказка-королева, как Правда опять сорвала с глаз покрывало, и в одну секунду превратились великаны-рыцари в исполинов дубов, карлы – в лесные пни, лесные нимфы – в стройных тополей, а эльфы – в простые цветы. Разом опустел нарядный зал, потухли огни светляков, замолкли певцы-соловьи… Всё исчезло, скрылось, словно ничего и не было.

Пропала, исчезла и повязка с глаз короля. Он стоял теперь перед Правдой-королевной и её матерью во всём блеске своей красоты. Тёмные глаза его с любовью остановились на худом, некрасивом личике Правды, на её мрачно горящих глазах.

– Милая, милая Правда-королевна! – произнёс он ласковым, нежным голосом. – Давно я тебя знаю, давно ищу тебя по всему свету! И вот только теперь нашёл тебя наконец и уж не покину, увезу с собою. Не место тебе здесь, Правда. Я увезу тебя навсегда в большое людское царство; ты подружишься там с людьми, окружишь их своими заботами и ласками, и люди станут добрее и лучше от близости к Правде-королевне.

И ещё ласковее, ещё нежнее загорелся тёмный взгляд короля. И странно: чем больше смотрел он на свою невесту, тем лучше и лучше становилось некрасивое личико Правды, а когда он взял её за руку и подвёл к своей колеснице, чтобы навсегда отвезти отсюда Правду, Сказка не узнала дочери: мрачные глаза её сияли чудным светом, и нежный румянец счастья преобразил совсем её ожившие черты. И стала такой красавицей Правда, что Сказка-королева перед ней со всей своей красотой померкла, потускнела.

– Кто ты, прекрасный король? – прошептала Правда, простившись с матерью и заняв место подле жениха в его колеснице.

– Я король Справедливости и Правосудия, – громко и внятно произнёс король и, наклонившись, поцеловал Правду. – Мне одному без Правды жить немыслимо. Без неё не могу я один управлять моим царством. Мы с ней должны быть неразлучны и служить людям и повелевать ими в одно и то же время! Едем же, едем к ним, в далёкое, людское царство!

Сказал, – и взвились на воздух быстрые кони… Взвились и умчали колесницу с королём Справедливости и Правосудия и королевной Правдой.

А Сказка-королева в своём лесу осталась зачаровывать своими рассказами зверей, птиц, гадов и насекомых. Теперь её чарам не помешает проказница дочка… Не близко она… В далёкое, светлое, людское царство умчали её кони короля-жениха.

Алексей Михайлович Ремизов

(1877–1957)

Купальские огни^[4]

Закатное солнце, прячась в тучу, заскалило зубы^[5] – брызнул дробный дождь. Притупил дождь косу, прибил пыль по дороге и закатился с солнцем на ночной покой.

Коровы, положа хвост на спину, не мыча, прошли. Не пыль – тучи мух провожали скот с поля домой.

На болоте болтали лягушки-квакушки.

И дикая кошка – жёлтая иволга унесла в клюве вечер за шумучий бор, там разорила гнездо соловью, села ночевать под чёрной смородиной.

Тёплыми звёздами опрокинулась над землёй чарая^[6] Купальская ночь.

Из тенистых могил и тёмных погребов встало Навье^[7].

Плавали по полю воздушные корабли. Кудеяр-разбойник стоял на корме, помахивал красным платочком. Катили с погостов погребальные сани. Сами вёдра шли на речку по воду. В чаще расставлялись столы, убирались скатертями. И гремел в болотных огнях Навий пир мертвецов.

Криксы-вараксы^[8] скакали из-за крутых гор, лезли к попу в огород, оттяпали хвост попову кобелю, затесались в малинник, там подпалили собачий хвост, играли с хвостом.

У развилистого вяза растворялась земля, выходили из-под земли на свет посмотреть зарытые клады. И зарочные три головы^[9] молодецких, и сто голов воробьиных, и кобылья сивая холка подмаргивали зелёным глазом – плакались.

Бросил Чёрт свои кулички^[10], скучно: небо заколочено досками, не звонит колокольчик, – поманулось рогатому погулять по Купальской ночи. Без него и ночь не в ночь. Забрал Чёрт своих чертяток, глянул на четыре стороны, да как чокнется^[11] об земь, посыпались искры из глаз.

И потянулись на чёртов зов с речного дна косматые русалки; приковылял дед Водяной, старый хрен кряхтел да осочьим корневищем помахивал – чтоб ему пусто!

Выползла из-под дуба-сорокавца^[12], из-под ярого руна сама змея Скоропея^[13]. Переваливаясь, поползла на своих гусиных лапах, лютые все двенадцать голов – пухотные, рвотные, блевотные, тошнотные, волдырные и рябая и ясная катились месяцем. Скликнула-вызвала Скоропея своих змей-змеёнышей. И они – домовые, полевые, луговые, лозовые, подтынные, подрубежные приползли из своих нор.

Зачесал Чёрт затылок от удовольствия.

Тут прискакала на ступе Яга. Стала Яга хороводницей. И водили хоровод не по-нашему.

– Гуш-гуш, хай-хай^[14], обломи тебя облом!^[15] – отмахивался да плевал заплутавшийся в лесу колдун Фаладей, неподтыканный^[16] старик с мухой в носу^[17].

А им и горя нет. Защекотали до смерти под ёлкой Аришку, втопили в болото Рагулю – пошатаешься! – ненароком задавили зайчонка.

Пошла заюшка собирать подорожник: авось поможет!

С грехом пополам перевалило за полночь. Уцепились непутные, не пускают ночь.

Купальская ночь колыхала тёплыми звёздами, лелеяла.

Распустившийся в полночь купальский цветок горел и сиял, точно звёздочка.

И бродили среди ночи нагие бабы – глаз белый, серый, жёлтый, забатый, – худые думы, тёмные речи.

У Ивана-царевича в высоком терему сидел в гостях поп Иван. Судили-рядили, как русскому царству быть, говорили заклятские слова. Заткнув ладонь за семишёлковый кушак, играл царевич насыпным перстеньком, у Ивана-попа из-под ворота торчал козьей бородой чёртов хвост.

– Приходи вчера!^[18] – улыбнулся царевич.

А далёким-далёко гулким походом^[19] гнался серый Волк, нёс от Кощея живую воду и мёртвую.

Доможил-Домовой толкал под ледащий бок – гладил Бабу-ягу. Притрушенная папоротником, задрала ноги Яга: Привиделся Яге на купальской заре обрада^[20] – молодой Сон.

Леший крал дороги в лесу да посвистывал – тешил мохнатый свои совьи глаза.

За горами, за долами по синему камню бежит вода, там в дремливой лебеде Сорока-щектуха^[21] загоралась жар-птицей.

По реке тихой поплыней^[22] плывут двенадцать грешных дев, белый камень алатырь^[23], что цвет, томно светится в их тонких перстах.

И восхикала лебедью алая Вытарашка^[24], раскинула крылья зарёй – не угнать её в чёрную печь, – знобит неугасимая горячую кровь, ретивое сердце, истомлённое купальским огнём.

Алексей Николаевич Толстой

(1883–1945)

Иван да Марья

Десятая неделя после Пасхи – купальские дни.

Солнце самый пуп земли печёт, и зацветает дивная Полынь-трава. В озёра, на самое зелёное дно, под коряги подводные, под водоросли глядит огненное солнце.

Негде упрятаться русалкам-мавкам, и в тихие вечера, в лунные ночи уходят они из вод озёрных и хоронятся в деревьях, и зовут их тогда древяницами.

Это присказка, а сказка вот какая.

Жили-были брат Иван да сестра Марья в избёнке на берегу озера.

Озеро тихое, а слава о нём дурная: водяной шалит.

Встанет над озером месяц, начнут булькать да ухать в камышиных заводях, захлюпают по воде словно вальками, и выкатит из камышей на дубовой коряге водяной, на голове колпак, тиной обмотан. Увидишь, прячься – под воду утянет.

Строго брат Иван наказывал сестре Марье:

– Отлучусь я, так ты после сумерек из хаты – ни ногой, песни не пой над озёрной водой, сиди смирно, тихо, как мыши сидят…

– Слушаю, братец! – говорит Марья.

Ушёл Иван в лес. Скучно стало Марье одной за станком сидеть; облокотилась она и запела: