– Нельзя ли нам лететь не так высоко? У меня от высоты кружится голова, и я боюсь свалиться, если мне вдруг сделается дурно.

И добрые утки обещали ей лететь пониже. На следующий день они летели так низко, что слышали голоса.

– Смотрите, смотрите! – кричали дети в одной деревне. – Утки лягушку несут!

Лягушка услышала это, и у неё прыгало сердце.

– Смотрите, смотрите! – кричали в другой деревне взрослые. – Вот чудо-то!

«Знают ли они, что это придумала я, а не утки?» – подумала квакушка.

– Смотрите, смотрите! – кричали в третьей деревне. – Экое чудо! И кто это придумал такую хитрую штуку?

Тут лягушка уже не выдержала и, забыв всякую осторожность, закричала изо всей мочи:

– Это я! Я!

И с этим криком она полетела вверх тормашками на землю. Утки громко закричали; одна из них хотела подхватить бедную спутницу на лету, но промахнулась. Лягушка, дрыгая всеми четырьмя лапками, быстро падала на землю; но так как утки летели очень быстро, то и она упала не прямо на то место, над которым закричала и где была твёрдая дорога, а гораздо дальше, что было для неё большим счастьем, потому что она бултыхнулась в грязный пруд на краю деревни.

Она скоро вынырнула из воды и тотчас же опять сгоряча закричала во всё горло:

– Это я! Это я придумала!

Но вокруг неё никого не было. Испуганные неожиданным плеском, местные лягушки все попрятались в воду. Когда они начали показываться из неё, то с удивлением смотрели на новую.

И она рассказала им чу́дную историю о том, как она думала всю жизнь и наконец изобрела новый, необыкновенный способ путешествия на утках; как у неё были свои собственные утки, которые носили её, куда ей было угодно; как она побывала на прекрасном юге, где так хорошо, где такие прекрасные тёплые болота и так много мошек и всяких других съедобных насекомых.

– Я заехала к вам посмотреть, как вы живёте, – сказала она. – Я пробуду у вас до весны, пока не вернутся мои утки, которых я отпустила.

Но утки уж никогда не вернулись. Они думали, что квакушка разбилась о землю, и очень жалели её.

Лидия Алексеевна Чарская

(1875–1937)

Дочь сказки

Там, где сплелись ветвями ивы зелёные, где глухо шумит день и ночь большое лесное озеро, там, куда золотые звёзды заглядывают по ночам робко и пугливо, – там живёт Сказка-королева.

Много лет королеве; старая она; не одну сотню тысяч лет живёт она на свете. А по лицу и не подумаешь, что такая старуха Сказка. Лицо у неё гладкое, юное, свежее и такое прекрасное, что звёзды любуются, глядя на неё, а озёрные волны глухо шумят, красоте её завидуя. Глаза у Сказки тёмные, глубокие и так горят, что глядеть жутко; щёки румянцем пышут; алые губки как птички щебечут; волосы у Сказки золотою сверкающей волной спускаются до самой земли.

Одета она всегда пёстро и нарядно в одежду не то лиловато-красную, не то голубовато-розовую. И белого, и жёлтого, и зелёного много в её наряде. А на голове – венок из цветов, такой душистый, что голова кружится, если близко подойти к Сказке.

Живёт Сказка-королева в самой чаще зелёного леса. Там у неё замок построен, огромный, нарядный… Стены замка кружевные, ажурные, из листьев тополей серебристых и плакучих белостволых берёз и ив; трон – из незабудок и ландышей лесных; стража – двенадцать великанов дубов. Стоят они караулом вокруг дворца Сказки-королевы и охраняют свою повелительницу.

Днём спит Сказка на душистом ложе из полевых цветов, а ночью, когда загорятся на небе золотые звёзды, тогда пробуждается Сказка, протирает свои тёмные, красивые глазки и начинает говорить, но так, что кажется, точно поёт кто-то среди ночной тишины. Всё громче и яснее звучит её плавно-текущая речь… И весь лес, всё её зелёное царство пробуждается тогда и сходится к её замку: приходят звери, слетаются птицы, букашки и мошки, приползают, шурша по траве, змеи и гады. И все слушают, слушают…

И звери, и птицы, и гады, и мошки целые часы стоят вокруг неподвижно, словно зачарованные сладким лепетом Сказки-королевы.

Ах, как хорошо, как захватывающе интересно всё то, что она им говорит! А говорит она много, без устали, говорит о том, что делается на земле и под землёю, в морях и на небе и какие светлые духи живут высоко за облаками, какие тёмные чудища находятся под землёй и в воде. И звери, заслушавшись Сказку, покорно ложатся у её ног, и змеи смотрят на неё умилёнными глазами, и бурные волны стихают, не завидуя больше её сверкающей красоте, а золотые звёзды улыбаются ещё мягче и ласковее с далёкого неба. Улыбаются и кивают Сказке-королеве… И только с первыми лучами солнца замолкает Сказка, и, утомлённая и счастливая, падает на своё душистое ложе и засыпает на нём, как беззаботный ребёнок на руках няньки.

А двенадцать сторожевых дубов простирают над нею ветви, чтобы защитить ими от солнечных лучей и жары свою королеву…

* * *

Всем хороша и радостна жизнь Сказки в её зелёном царстве. Всем хороша, только…

Одно у прекрасной королевы – большое горе!..

Есть у Сказки дочка – Правда-королевна.

Вы думаете, что такая же она красавица, как и её мать?

Нет!

Вы думаете, что лицо у неё нежное и румяное, а губки милы и постоянно смеются? Опять – нет!

Насколько мать приветлива и прекрасна, настолько дочь её резка со всеми и некрасива.

Королевна ещё девочка, а на вид старше матери. Худая, бледная, со старушечьим лицом, с мрачно горящими глазами, пронизывающими, как молнии, с длинными чёрными волосами…

Правду-королевну никто не любит в зелёном лесу. Звери при виде её ворчат глухо и свирепо. Змеи шипят, посверкивая на неё своими маленькими злыми глазками, а мошки стараются досадить ей, чем только могут.

Давно бы расправились с нею и звери и гады, да только из любви к её матери Сказке не трогают королевну-Правду, да боятся строгого взгляда её больших, блестящих, страшных глаз. Глаза у Правды такие, что от них за десятки, за сотни вёрст убежать хочется. Так и жгут они, так и пронизывают душу. Подойди-ка к ним, попробуй, – не подступишься! А больше всего глаза эти смущают саму Сказку.

Только зачарует кого-нибудь чудными рассказами Сказка-королева, а в эту минуту взглянет Правда на мать своими молниями-глазами, и пошла потеха; запутается, собьётся Сказка, слова рвутся с языка, а выйти из уст не могут. Ни единого звука не в силах под взором дочери произнести старая королева. Беда, да и только!

И звери рычат, и змеи шипят на Правду, а ей хоть бы что!

Смеётся!

Пристали как-то звери к королеве с просьбой:

– Накинь ты на глаза дочери покрывало, чтоб не видели мы их, чтоб не смущали они зря ни тебя, ни нас.

Послушалась королева… В темноте нежных ночей, по её приказанию, мотыльки тишком сплели из лепестков розы и дикого жасмина пёстрое покрывало на глаза Правды.

Перестали сверкать молниями глаза королевны. Да только от этого лучше не стало. Придёт на ночной праздник Правда и в самый разгар рассказа матери возьмёт и сорвёт покрывало с глаз.

И опять засверкают молнии-глаза, и опять сбивается и путается в речах королева-Сказка. А Правда заливается, хохочет:

– Не так-то легко победить меня, милые!

Снова просят Сказку-королеву звери, гады, насекомые, птицы:

– Отдай ты дочку замуж, Сказка, да подальше куда-нибудь за море, чтобы не мешала она нам жить, радоваться и твой голос слушать.

Призадумалась королева-Сказка.

Жаль ей дочери. Любит она по-своему проказницу Правду. Тяжело с ней расстаться. Да вот беда: уж очень она своими проделками всем подданным надоела, жить им мешает.

Захочет ли волк у пастуха из стада ягнёнка утащить, глядишь, а Правда тут как тут: сверкнёт своими молниями-глазами, и волк со страху в три прыжка за версту от стада очутится. Повздорят ли звери из-за чего-нибудь (мало ли споров между своими бывает), а Правда опять уж тут. Не стыдит, не бранит их, а только посмотрит, ой-ой, как посмотрит! Жутко на душе становится! Бррр! И, не окончив спора, расходятся по своим берлогам звери. А уж про то, как она матери наперекор всё делает, и говорить нечего.