На другой день Улита Минеевна пошла звать старушонок-соседок да кумушек-голубушек попировать даровыми пирогом да брагой; а они, дело домышленное, лакомы на то, что не на свой грош куплено: пили, ели, чуть не лопнули, а всё ещё пирога да браги осталось на добрую неделю.

Скоро сказка сказывается, не скоро дело делается. Наш Никита Вдовинич, чёрной бабкой о земь постукивая да того-другого, прочего попрашивая, как сыр в масле катался и рос не по дням, по часам. Прошло семь лет с походом, и он стал таким молодцом взрачным да ражим, что все на него заглядывались: лицо кругло и полно, что светел месяц, бело и румяно, что твоё наливное яблоко; а сила у него проявилась такая, что с одного щелчка между рог быка убивал. Двор у него был как город, изба как терем, и в ней всякой рухляди да богачества, что и в три года не счесть. Матушка его Улита Минеевна в одну ночь охнула, вздохнула, да и ножки протянула, обкушавшись на именинах своего детища возлюбленного яств сахарных да опившись мёду сладкого. И стал наш Никита Вдовинич сам себе старшим, сам себе хозяином, и вошёл он в честь и славу великую, в те поры как Пошехонье поднялось войною на Чухлому. А той войне была такова вина: чухломский богатырь Куроцап Калинич напоил на молодецком разгулье пошехонского богатыря Анику Шибайловича сонным зельем да обрил ему половину головы, половину бороды и вытравил его заповедные луга своими конями богатырскими; вот и взорвало это пошехонцев, и вздумали они отсмеять насмешку чухломцам. Зашумела рать-сила несметная, началась битва кочерёжная, поднялась стрельба веретённая, наступили на твердыни крепкие, на жернова мукомольные. И взмолились чухломцы всею громадой Никите Вдовиничу, чтобы вступился за своих земляков-однокашников. Никита Вдовинич всё дело разом порешил: как выехал он на борзом коне в полстяном колпаке да крикнул-гаркнул молодецким голосом, богатырским покриком на сильных могучих пошехонских витязей. Анику Шибайловича да Шелапая Селифонтьевича: «Что вы, мелкие сошки, сюда носы показали? много ли вас и на одну руку мне? Куда вы годитесь? вас бы только спаровать да чёрту подаровать!» Аника Шибайлович да Шелапай Селифонтьевич прогневались на такие речи обидные и бросились с двух сторон на Никиту Вдовинича; только он был не промах: одного взял за ус, другого за бороду и подбросил их выше лесу стоячего, ниже облака ходячего. Тут пошехонцы оробели, дрогнули, побежали и давай прятаться: кто в гору, кто в нору, а иные, поджав хвосты, в часты кусты.

В те поры жила-была в Чухломе дочь купецкая Макрида Макарьевна, красота ненаглядная; жила она в неге и в холе, в девичьем раздолье, пока батюшка её не проторговался дочиста. Добрые молодцы по дням не едали и по ночам не сыпали, заглядевшись на её очи соколиныя, на её уста кармазинныя; красные девицы завидовали её русой косе, девичьей красе да её парчовым шубейкам и золотым повязкам; а старые старухи поговаривали, что она спесива, причудлива и своеобычлива – в пологу спать не ляжет, в терему шить не сядет: в пологу-де спать душно, в терему шить скучно. Полюбилась нашему Никите Вдовиничу дочь купецкая Макрида Макарьевна, красота ненаглядная, заслал он свах к её батюшке, и те свахи наговаривали столько добра о Никите Вдовиниче, а пуще о его житье-бытье и богачестве, что отец, и мать Макриды Макарьевны, да и сама невеста, рады-радёшеньки были такому жениху. Никите Вдовиничу не пиво варить, не мёды сластить: всё мигом уродилось; так весёлым пирком да и за свадебку. Вдовинич задал пир на весь мир; а после стал жить да поживать со своею молодой женой Макридою Макарьевной, красотой ненаглядною.

Скорая женитьба – видимый рок: наш Никита Вдовинич женился как на льду обломился. Солона пришлась ему жена, красавица ненаглядная; ни днём ни ночью покоя не знай, всё ей угождай. Уж ей ли не было неги и во всём потехи! Да правда, что прихотливой и сварливой бабе сам чёрт не брат. Никита Вдовинич, сказать не солгать, из рук не выпускал чёрной бабки; извёлся совсем, швыряя её о земь на женины прихоти. Всё было не по Макриде Макарьевне: то дом тесен – ставь хоромы; то углы не красны – завесь их коврами узорчатыми; то посуда не люба – подавай золотую да серебряную; то наряды не к лицу – подавай парчи золотые да камки дорогие. А даровал им бог детище желанное, сынка Иванушку, – так чтобы колыбель была диковинная, столбы точёные, на них маковки золочёные. Ну не то, так другое; а бедному Вдовиничу не было ни льготы, ни покоя.

Так бился он с годом трижды три года; не раз заносил он чёрную бабку, чтобы стукнуть о земь да и сказать: «Бабка, бабка, чёрная лодыжка! унеси ты мою жёнушку в тартарары, во тьму кромешную, чертям на беду, сатане на мученье», да всякий раз у него руки опускались и язык прилипал: жаль ему было жены, красавицы ненаглядной, хотя она и мучила его с утра до вечера; а пуще жаль ему было детища желанного, сынка Иванушки, чтоб он в сиротстве не натерпелся горя. Правду молвить, и сынок Иванушка пошёл по батюшке да по дедушке: на дело не горазд, а всё бы ему гули да гули, всё бы ему рыскать по улице да играть в бабки с соседними ребятишками.

Вот под конец Никита Вдовинич совсем из сил выбился от причуд и свар жениных. Вышел он на широкий двор, ударил бабкой о сыру землю и приговорил: «Бабка, бабка, чёрная лодыжка! служила ты басурманскому колдуну Челубею Змеулановичу ровно тридцать три года; теперь послужи мне, доброму молодцу: чтоб у жены моей были полны ларцы золота и полны лари серебра; пусть её тратит на что пожелает, только моего века не заедает. А мне чтоб было ровно на семь лет зелена вина да мёду пьяного, запивать моё горе тяжкое!» Сказано и сделано. Макрида Макарьевна почала без счёту сыпать серебро и золото на свои затеи женские; а Никита Вдовинич с утра до вечера у себя в светлице посиживал, да хмельное потягивал, и втянулся так, что у него лицо раздулось, как волынка, глаза стали красны, как у вора, и от него несло сивухой, как из винной бочки. Ведомо и знаемо, что русский человек напивается от двух причин: на радости да с горя; а есть у нас добрые люди, у которых что день – то радость, что день – то горе, либо день при дне радость и горе с перемежкою. У Никиты же Вдовинича было всё горе, да горе, да при горе горе. Ни о чём он не хлопотал, не заботился, на всё смотрел спустя рукава. И то сказать, у горького пьяницы одна заботушка: напиться да выспаться, а после опохмелиться, чтобы снова напиться.

Жёнушка его ненаглядная, Макрида Макарьевна, тою порою творила свою волю и не думала о своём сожителе, а так про себя смекала: «Пусть его с пьянства околеет; мне же руки развяжет». Детищу его желанному, сынку Иванушке, исполнилось двенадцать годков и пошёл тринадцатый; он по-прежнему не знал себе иного дела, кроме того, чтобы воробьёв поддирать да в бабки играть. И нашёл он однажды в батюшкиной светлице под лавкой чёрную бабку, которую Никита Вдовинич спьяна обронил, да и не спохватился: ведь пьяный свечи не поставит, а разве дюжину повалит. Иванушка рад был своей находке, побежал играть с соседними ребятишками и всё, что на кону ни стояло, как рукой подгребал.

Спустя мало время проявился в Чухломе чёрненький мальчик. Он был чёрен, как жук, лукав, как паук, а сказывался Чётом-Нечетом, бобылём безродным. Такого доки в бабки играть ещё не видывали: всех ребят дочиста обобрал. Вот и взяла Иванушку зависть: «Что-де за выскочка, что всех обыгрывает? Посмотрю, как-то он потянется против моей чёрной бабки!» И схватились они играть вдвоём, рука на руку. Чёрненький мальчик, Чёт-Нечет, бобыль безродный, сперва проиграл Иванушке кона два-три; а после вынул красную бабку с золотой насечкой, так хорошо изукрашену, что, как свет стоит, такой бабки ещё и во сне не видывали и слыхом о ней не слыхивали. Красная бабка как стекло лоснится, ярким цветом в глаза мечется, золотою насечкой как жар горит и всякого на себя поглядеть манит; а чёрненький мальчик, Чёт-Нечет, бобыль безродный, Иванушку ею призаривает и такие речи заговаривает: «Ну-ка ты, Иванушка, буйная головушка, синяя шапка! посмотри, какова моя красная бабка? уж не твоей чёрной чета! Выиграй-ка её у меня, так будешь молодец и на всё удалец; а не выиграешь – будешь мёрзлый баран, обгорелый чурбан. Лих тебе не видать её, как ушей своих!» Иванушка озлился, чуть бобылю в чёрные кудри не вцепился и так на него забранился: «Ах ты, смоляная рожа, цыганское отродье, материн сын, отцов пасынок! Тебе ль со мной тягаться? я так тебе облуплю, что станут и куры смеяться». – «Ну, что будет, то будет, – молвил вполсмеха чёрненький мальчик, – ставь чёрную бабку, а я поставлю свою красную, да и померяемся, кому первому бить». – «Изволь, коли тебе не жаль своей красной бабки!» – отвечал Иванушка. Только он не в пору расхвастался. Поставили бабки, чёрную да красную, стали мериться на палочке – верх остался за чёрненьким мальчиком. Чёт-Нечет, бобыль безродный, приладился, хвать – и внёс обе бабки. «Моя!» – крикнул он таким голосом, что в ушах задребезжало, кинулся вперёд, схватил чёрную – и мигом не стало ни его, ни чёрной, ни красной бабки. Иванушка с горя побрёл домой; смотрит: отцовских хором как не бывало, а наместо их стоит лачужка, чуть углы держатся, и от ветра пошатывается. Матушка его Макрида Макарьевна сидит да плачет, голосом воет, жалобно причитает, уж не в золотой парче, не в дорогой камке, а просто-запросто в крестьянском сарафане; батюшка лежит пьяный под лавкою в смуром кафтане. Оглянулся Иванушка на себя – и на нём лохмотье да лапти! Не знал он, не ведал, отчего такая злая доля приключилась? а вся беда неминучая приключилась оттого, что он проиграл заветную чёрную бабку, а выиграл её чертёнок, который подослан был старшими чертями да проклятыми колдунами и сказывался Чётом-Нечетом, бобылём безродным. Так-то от лукавого сатаны, да от сумбурщины жены, да от сынка дурака, да от своего хмеля беспутного, беспросыпного Никита Вдовинич потерял всё: и счастье, и богатство, и людской почёт, да и сам кончил свой живот, ни дать ни взять, как его батюшка, в кабаке под лавкой. Макрида Макарьевна чуть сама на себя руки не наложила и с горя да с бедности исчахла да изныла; а сынок их Иванушка пошёл по миру с котомкой за то, что в пору да вовремя не набрался ума-разума.