Обозреватели газет:

«Да, да, мы знаем: были беды!

Но близок час, но тщетен страх…»

Ах, им-то, с перьями в руках.

Легко сражаться за победы!

Август 1917

Эпитафия

Господь! Во все часы и дни

Не наказуй и не кляни

И не взирай на нас сурово:

От рабства слова нас храни,

А паки — от свободы слова!

Август 1917

Отчего не следует выставлять рам

Ай, солнечный зайчик! Уселся на кресле.

 Скользнул по кушетке, вскочил на буфет…

И в сердце моем моментально воскресли

И Пушкин, и Тютчев, и Майков, и Фет.

Весенних обычаев помня программу.

Священных градаций в лирическом сне,

Я с грохотом выставил первую раму

И влез на окошко навстречу весне.

На выцветшем небе поблекшие тучи.

Обрывки афиш без начал и концов.

Гриппозные лужи.

Тифозные кучи.

Обломки панелей.

Провалы торцов.

Отборная брань подгулявшего шкета.

К галошному тресту — остатки хвоста.

 Кино с вопиющим названьем «Ракета».

Кофейня с задумчивой кличкой «Мечта».

Пивная — с фанерой в проломленной дверце.

Старуха — с лотком ядовитых конфет.

* * *

И тихо растаяли в раненом сердце —

И Пушкин, и Тютчев, и Майков, и Фет.

1928

ДОН АМИНАЛО

Дамы на Парнасе

Из альбома почтительных пародий

1. Любовь Столица

Носовым покрою платом

Темно-русую косу,

Пойло ласковым телятам

Самолично отнесу.

Золотую вылью юшку

В заржавелое ведро.

Встречу милого Ванюшку,

Дам ногою под бедро.

Разлюбезный обернется

И почешет, где болит;

Улыбнется, изогнется,

На солому повалит.

И, расцветшая Раиня,

Я услышу над собой:

— Не зевай, моя разиня,

В этот вечер голубой!..

2. Анна Ахматова

Ах! Я знаю любви настоящей разгадку,

Знаю силу тоски.

— «Я на правую руку надела перчатку

С левой руки!..»

Я пленилась вчера королем сероглазым

И вошла в кабинет.

Мне казалось, по острым, изысканным фразам.

Что любимый — эстет.

Но теперь, уступивши мужскому насилью.

Я скорблю глубоко!..

…Я на бедные ножки надела мантилью,

А на плечи — трико…

3. Мариэтта Шагинян

Объята сном Нахичевань.

На небе — звезды, как фисташки.

В древесных листьев прячась ткань,

Заснули маленькие пташки.

Приди, продлись, любви обман,

Лобзаньем долгим на ресницах.

Каталикосы всех армян

Недвижно спят в своих гробницах.

Никто не сможет услыхать.

До всхода солнца на востоке.

Когда ты будешь целовать

Мои пылающие щеки!..

«Новый Сатирикон», 1916, № 37

О птицах

Одно в этом мире для меня несомненно:

Погубили нас — птицы.

Буревестники. Чайки. Соколы и вороны. Петухи, поющие перед зарей. Несуществующие, самым бесстыдным образом выдуманные альбатросы. Реющие, непременно реющие, кречеты. Умирающие лебеди. Злые коршуны и сизые голуби. И наконец, раненые горные орлы: царственные, гордые и непримиримые.

Сижу за решеткой, в темнице сырой.

Вскормленный на воле орел молодой…

Что ж тут думать! Обнажили головы, тряхнули шевелюрами и потянулись к решетке: стройными колоннами, сомкнутыми рядами и всем обществом попечения о народной трезвости.

Впрочем, и время было такое, что ежели, скажем, гимназист четвертого класса от скарлатины умирал, то вся гимназия пела:

Вы жертвою пали в борьбе роковой…

Очень уж были мы чуткие, да и от орлов как помешанные ходили.

Обитали орлы преимущественно на скалах и промышляли тем, что позволяли себя ранить: прямо в сердце или прямо в грудь и непременно стрелой.

В случаях особенно торжественных стрелы, по требованию публики, пропитывались смертельным ядом.

Этой подлости не выдерживали и самые закоснелые сердца.

Орел взмахивал могучими крыльями, ронял кровавые рубины в зеленый дол, описывал столько кругов, сколько ему полагалось, и… падал.

Нужно ли добавлять, что падал он не просто, а как подкошенный.

История с орлами продолжалась долго, и неизвестно, когда бы она кончилась, если бы не явился самый главный — с косым воротом и безумством храбрых.