Разгадывать грядущее не смею:

Со скал срывает кедры и дубы,

Сорвет, быть может, и мою лилею

Полет всесокрушающей судьбы!

Быть может, скоро я в гробнице жадной

До воскрешающей засну трубы;

И вновь наступит год; но ветер хладный

Промчится бурный над моим холмом;

С креста воскрикнет ворон плотоядный,

Слетит; восстанет снег густым столпом,

Взыграет, шумен, и мою могилу

Завеет белым, воющим крылом.

Что будет — будет: но доколе силу,

Доколе жизнь дарует мне творец

И взор подъемлю к дневному светилу,

Да буду благости его певец!

Бессмертен боле самого поэта

Рукой поэта сорванный венец!

Была пустыня сумраком одета,

Саул дремал в кругу мужей своих;

А ненавистник истины и света,

Внимателен, и молчалив, и тих,

Как ястреб, плаватель страны воздушной,

С громовой тучи взор простер на них,

Простер и с высоты спустился душной;

Повел рукой, и призрак стад возник,

И следует за ним, ему послушный.

И человеческий приемлет лик,

Оделся в образ Сирина лукавый.

Явился старец в демоне — Доик,

Доик, жилец бессолнечной дубравы,

Суровый мсков Сауловых пастух,

Муж, для кого и скорбь, и смерть забавы:

Для гласа жалобы и нем, и глух,

Пролитье крови зверский Сирин любит,

В груди его бесчеловечный дух.

Исшлец из ада в рог пастуший трубит,

Равнину оглашает дикий гул...

Не пробуждайся! он тебя погубит:

Спи крепким сном, несчастливый Саул!

Но зов в седой степи завыл трикраты;

Саул чело подъемлет и вздохнул;

Воспрянул, хладным ужасом объятый:

«Кто ты? почто тревожишь сон царев?

Ответствуй, скрылись ли где сопостаты?

Ужели мало их карал мой гнев!»

— «Доика ли не познаешь, властитель? —

Вещал, на жертву скорбную воззрев,

Убийца душ, коварный искуситель. —

Опасны... нет! не чуждые враги,

Но некто, хлеба твоего делитель,

Сопровождающий твои шаги:

Его могущим превозносят всюду,

От рук его главу твою бреги!

И я ль его помазанье забуду?

Помазан втайне дерзостным жрецом,

Уже он обольстить успел Иуду,

Он уловил отеческий твой дом;

Колеблются Рахилины колена...

Мне молвить ли? с возвышенным челом

Восстанет вскоре явная измена, —

Или я не слыхал: «Не царь, нет, он

Исраиль спас от пагубы и плена».

Властитель, стадо соберу в загон;

Я пастырь: предлагать советы мне ли?

Безмолвье мне положенный закон».

Умолк. Саула члены цепенели,

Рука, дрожа, хваталась за кинжал,

Ланиты мрачным багрецом горели,

Огнем перуна грозный взор сверкал.

Но занялось мерцание рассвета —

Лукавый из очей его пропал.

Заутра глас веселого привета,

И струн бряцанье, и кимвалов звон;

Юдоль пред градом тканями одета,

Народ стекается со всех сторон:

В руках их веют ветви древ душистых,

Воителей встречает Гаваон.

На крыльях ветра, мощных и гласистых,

Летит безбрежный, благозвучный крик,

И с гор цветущих и долин лесистых

Дух песней громкий, радостный возник;

Под сению небес златых и ясных

Предстал очам Саула стройный лик;

На песнь еврейских дщерей сладкогласных

Властитель чад Иаковлих приник.

«Лес и горы, торжествуйте!

Смейтесь, долы и холмы!

Села и града, ликуйте!

Мощь Саула славим мы:

Мощь царя, владыки сила

Тысячи врагов сразила,

А рука Давида тьмы!» —

Так сонм воспел и жен и дев прекрасных,

Скакал и громко ударял в тимпан;

Им вторил звучный строй цевниц согласных,

Меж тем унылый, тягостный туман

Подернул взоры правнука Рахили;

Он в дом вступает, гневом обуян.

«Какою славой отрока почтили! —

Воскликнул, в думы скорби погружен. —

Мне тысячи, ему же тьмы дарили:

Он гордость всех исраильских знамен;

Недостает счастливцу только мало,

И был бы он на царство вознесен!»

Вдруг исступленье на царя напало,

В чертоге начал, дикий, прорицать,