Ржевский Нас смерть мирит с тобою, брат Прокофий!

Христе-спасителю! прими мой дух!

(Умирает.)

Прокофий Указ не мой, клянусь царем небесным,

Всесильный! милосердый! о! спаси

Россию и моих убийц помилуй!

(Умирает.)

Казаки с ужасом разбегаются.

Сцена 5

Близ дороги в Троицкую лавру. Две могилы.

Ваня

(один с заступом) Бедняжечка! Ее ли я забуду

В своих молитвах? Ты ее скорее,

Христе мой боже! прибери к себе!..

(Помолчав) Остановились под Коломной мы;

Зачем-то вышел Федя Ляпунов...

Глаз на глаз с нею я в избе остался,

И вот она подходит, в пояс мне,

Рыдая, поклонилась: «Муж блаженный!

Нельзя самой мне: прогневлю его;

Ты воротись: ему грозит опасность;

Храни, оберегай, спаси его!»

И рад бы был; да я старик бессильный,

И малоумен я в мирских делах.

«Дает бессильным силу бог всесильный,

Премудрый и младенцам ум дает».

Что было делать? воротился я,

Да поздно! — Уходили Ляпунова,

С ним вместе Ржевского, и я убийц

Насилу упросил тела мне выдать.

Пусть вместе спят! я вместе их зарыл!

Чудны же, батюшка, отец небесный!

Судьбы твои: Прокофья не любил

Ванюша Ржевский, а закрыл собой

И пал с ним вместе. — Я царю Василью

Усердным был холопом... Что же? я

Его врага Прокофья схоронил.

Бездомный я, юродивый бродяга;

Он был и мудр, и славен, и могущ,

И воевода, и правитель грозный,

И властвовал над Русскою землей;

А без меня истлел бы в чистом поле;

Да! псы бы растерзали труп его,

И птицы бы остатки расклевали.

   1834

ИВАН КУПЕЦКИЙ СЫН

ПИСЬМО К К<ОНСТАНТИНУ> О<СИПОВИЧУ> С<АВИЧЕВСКОМУ> ВМЕСТО ПОСВЯЩЕНИЯ И ПРЕДИСЛОВИЯ

Не далеко время, когда мне придется расстаться с Вами, мой добрый К.О., и расстаться, вероятно, навсегда, до гробовой доски... Ужели в Вашей памяти воспоминание обо мне останется просто какою-то карикатурою, чем-то странным, причудливым, похожим несколько на те уродливые лица, какие рисует перед глазами нашими первосоние? — Вашим другом я не смею называть себя: для дружбы нужно равенство, ваше чистое, свежее сердце заслуживает в жизни встретить сердце столь же чистое и свежее. Но я желал бы Вам оставить какое-нибудь доказательство, что и я умею быть благодарным: и мне ли не быть Вам благодарным за те часы, в которые Вы, благородный юноша, являлись истинным ангелом-утешителем мне, преждевременному старику, измученному до судорог всеми возможными житейскими и сердечными терзаниями, терзаниями самыми изысканными и вместе самыми пошлыми и гадкими?

Естественно, что мне должна была придти мысль посвятить Вам сочинение, которое я кончил в то время, когда наслаждался слишком коротковременным знакомством с Вами, — сочинение, которого отдельные части, так сказать, в Ваших глазах всплывали из глубины души моей, при Вас приняли настоящий вид и образ.

Чувствую, что этот плод моего хворого воображения не достоин Вас. — С Вашим именем надлежало бы соединить нечто вроде Шиллерова Дон-Карлоса; нечто похожее по крайней мере на те из прежних моих собственных созданий, в которых еще виден набожный чтитель Серафима-Поэта, сотворшего этого Карлоса, Позу, Валленштейна, Теклу, Макса Пикколомини. — К несчастью, любезные сердцу моему памятники времени, для меня более отрадного, далеко предшествуют минуте, когда я Вас узнал и понял. Итак, примите то, что у меня теперь есть, — каково бы оно ни было. — А Ваше имя мне тут необходимо: пусть хоть оно служит для других доказательством, сколь и по сю пору мне дороги те чувства и убеждения, которых Вы для меня представитель, которых Вы для меня были прекрасным олицетворением.

Прости, — скажу, — тебя я видел,

И ты недаром мне сиял;

Не все я в небе ненавидел,

Не все я в мире презирал.

Дай-то бог, чтобы Вы и до дверей гроба не лишились утешительной веры в светлую сторону природы человеческой! — Но, если бы случилось, что Вы бы и поколебались, — и тогда:

Verachte nicht den Glauben dciner Jugend!^[217]

Однако, мой добрый К. О., я забываю, что это не просто письмо к Вам, что эти строки, быть может, прочтете не Вы одни, что они не одно посвящение, а вместе и предисловие.

Предисловие обыкновенно оправдание, посильное ограждение себя от обвинений, которые предчувствует дурная совесть автора. Тащиться ли и мне по этой давно изъезженной колее? — Если мой Купецкий Сын никуда не годен, его не спасут от заслуженного забвения ни самое превосходное предисловие, ни даже самые благосклонные отзывы критики. — Если же в нем есть самобытная жизнь, его не убьют никакие, ни даже самые едкие суждения. Вместо того чтобы оправдывать себя, не лучше ли самому исповедать свои ошибки и промахи? — К ним однако же не могу причислить главную идею: она, быть может, преувеличена, да что же мне делать, если она так, а не иначе поразила мое воображение, если принудила меня осуществить ее именно так, а не иначе? — В развитии, в подробностях скорее соглашусь признать недосмотры, например хоть в том, что Андана слишком скоро могла усомниться в Булате и слишком поздно уверилась в низости и скаредности своего почтенного сожителя. Правда, и тут я бы мог кое-что сказать в ее извинение; но еще раз: не желаю себя оправдывать. — Охотно признаюсь и в том, что в моем Imbroglio^[218] много такого, без чего бы можно обойтись, например, Интермедии; что вдобавок и в самых составных его стихиях слишком много разнородного, и что они потому никак не произведут стройного, классического целого. Возможно ли в самом деле спаять в одно: сатиру и элегию, рассказ и драму, комедию и трагедию, лирическую поэзию и сказку, идеал и гротеск, смех и ужас, энтузиазм и житейскую прозу, и — ожидать от всего этого гармонии? — Далее, не спорю, что в самой прихоти, с которою я так часто переменял метры, есть что-то похожее на шарлатанство; и сам вижу (и это всего хуже), что в моей сказке-драме все, чего ни спросишь, да только почти нет драматического движения! — На моем месте, а другой, столь же смело и откровенно, быть может, сознался бы во всем этом: только, кажется, у редкого не следовало бы за тем с полдюжины но и однако, а тут неоспоримые доказательства, что он совершенно прав и что критики врут, если его бранят за такие salti mortali^[219] и непростительные опущения. — Я воздержусь от всех подобных красноречивых доводов и выходок, которые ровно ни к чему не ведут. — К чему же, ради бога, печатаю этот хаос и чего же хорошего от него ожидаю? — На это, любезный К. О., предоставляю за меня отвечать тому из моих критиков, у которого на то достает ума-разума и доброй воли; а сомневаться, чтобы между русскими рецензентами мог найтись такой не близорукий и честный человек, значило бы нанесть смертельную обиду тому почтенному сословию, которое так беспристрастно, тонко и глубокомысленно оценило «Горе от ума» Грибоедова, «Полтаву» Пушкина, «Гротески» Гоголя и «Сердце и думку» Вельтмана.