Отдать полжизни дешево и мало!

Ижорский смотрит на него не без участья, но не отвечает; Веснов удаляется.

Ижорский Как молод он, как пламенен, как свеж!

Да, были и во мне когда-то чувства те ж...

Зачем же я отцвел и почерствел так скоро?

Давно я позабыл свою весну.

Но от его сокрою взора

Души моей убитой глубину:

Холодный мой язык счастливца не встревожит.

Он, впрочем, и понять меня не может:

Содрогся бы, когда б воображал,

Что я среди святых воспоминаний,

Среди развалин, водопадов, скал,

В странах, к которым простирает длани,

Где каждый шаг мой чудо обретал,

Без крыльев, без мечтаний

Скучал!..

(Помолчав) Как надоел мне этот бал!

Мне душно! шумом оглушенный,

В толпе, но средь толпы уединенный,

Забыться не могу: пойду;

Но скуку ту же я везде найду.

(Уходит.)

ЯВЛЕНИЕ 4

Невская набережная; светлая северная ночь; Ижорский прогуливается.

Ижорский Плывет по небу ясная луна;

С чуть слышным стоном о гранит прибрежный

Бьет сонная, ленивая волна;

Кругом меня и мир и тишина,

Но мира нет в душе моей мятежной.

Исполнен дерзости, исполнен сил,

Когда-то призрак счастья я ловил,

Но скрылся средь ненастья призрак дивный.

Все испытал я, все я разлюбил:

И скорбь и радость мне равно противны.

Пусть ищут! счастия искать не мне

В унылой, вялой, мертвой тишине.

Я все вкусил: и блеск златой лазури,

И брань стихий, и брань сердечной бури,

Восторг и ярость, ревность и любовь;

Вкусил, забыл, — не пожелаю вновь.

Я в битве зрел дымящуюся кровь,

Близ моего чела жужжали пули;

По битве с пламенных, роскошных уст

Я поцелуи пил: и что ж, скажу ли?

Меня война и нега обманули!

В войне и неге холоден и пуст,

Я видел смерть без страха, без участья,

Я поднимался с ложа сладострастья

С усталой, пресыщенною душой

И снова рвался в ужас боевой!

Что может быть еще мне в свете ново?

Все, все, что сладостно, все, что сурово,

Знакомо, старо для меня; не я ль

Исчерпал все: и самую печаль

И самое раскаянье? Сначала,

Так, — кровью обливался я, стеня,

Но алчный коршун — совесть — занимала,

Живили угрызения меня...

Теперь — или последовать совету,

Который с час назад я дал поэту

Жеманскому? — Так, вижу, средства нет:

Когда-нибудь и тот же пистолет,

Или вода, или кинжал надежный...

А если то конец мой неизбежный,

Что медлить? но зачем же и спешить?

Нет, не в минуту прихоти, не в скуке

Я разорву бесцветной жизни нить:

Я хладно приготовлюся к разлуке

С унылою гостиницей земной;

Я выйду равнодушный постоялец,

Не скроюсь из нее, платильщик злой.

И что же? в путь готовлюсь роковой,

А перстень? почему хранит мой палец

Подарок этот чудный и смешной?

Как сердце человека своенравно!

Ужель? — клянусь, и ново и забавно:

Тому, чем мог бы быть блаженным я,

Не верит мертвая душа моя;

И между тем, как разбирать я стану, —

Здесь, в глуби сердца, верю талисману!

От шайки бедуинов караван

Я с горстью храбрых спас в глухой пустыне

(Все это помню, будто вижу ныне),

Тогда-то насмерть раненным мне дан

Дервишем этот дивный талисман;

И он сказал мне: «Вот кольцо простое:

Ты ж, сын мой, пренебречь им не дерзни;

Кольцо на пальце трижды поверни

И покоришь себе начало злое».

Старик вдруг умер; но в его очах

Изображались злоба, смех и страх.

Вот шепчет мне какой-то демон, чтобы

Я испытал могущество кольца;

В прошедший век, в век моего отца,

Такое дерзновенье навлекло бы,

Что хуже казни, хохот на меня;

Но изменился свет: день ото дня

Воскресшие старинные преданья

Приемлют большую над нами власть;

О люди! люди! странные созданья!